Жена – калека дракону (не) нужна - Кристина Юрьевна Юраш

Мелли посмотрела в газету.

— Синие орхидеи. Редкие. Их привозят с островов. Он вообще большой поклонник танцев. Ему очень нравится, когда женщина красиво двигается. Это тут так написано! Я ничего не выдумываю!

На снимке танцовщица, окутанная магией. Магическое изображение повторяло короткое движение: разбег, прыжок, полет. Она просто зависает в воздухе и кружится. А потом лёгкое приземление на обе ноги.

Газеты называли это редчайшим даром невесомости. Писали, что Глория Вандер способна усилием собственной магии поднимать тело над сценой и удерживать его в воздухе столько, сколько требует танец.

Никто не знал, где заканчивается движение её мышц и начинается волшебство.

Наверное, именно поэтому смотреть на неё было невозможно без восхищения. Глория не просто танцевала.

Она летала.

Снова и снова.

Я смотрела на неё дольше, чем следовало.

Ещё утром я тоже могла бы разбежаться. Подпрыгнуть. Встать на носки. Покружиться перед зеркалом, придерживая юбку.

Теперь самым большим чудом в моей жизни должен был стать один шаг.

Глава 14

Я невольно вспомнила, как несколько часов назад перестала давить на руки Мелли и на одно короткое мгновение увидела под собой простыню.

Но Глория Вандер летала над сценой. Поднималась на несколько локтей, кружилась, зависала в воздухе на глазах у сотен людей.

А я всего лишь на миг оторвалась от матраса. Если вообще оторвалась.

Мелли посмотрела на меня. Её глаза медленно расширились.

— Госпожа… ведь это почти как тогда…

Я едва заметно покачала головой.

— Даже не начинай.

Она прикусила губу и замолчала.

Сравнение было настолько нелепым, что я тут же его отбросила.

— Красиво танцует, — тихо сказала Мелли.

— Очень.

И это почему-то оказалось правильно. Естественно. Так и должен был выглядеть мир.

Просто в моём мире сегодня всё закончилось, а в его — ничего не изменилось.

— Там еще есть… — прошептала Мелли. — Вот…

Она дала мне газету, а я стала читать.

'Впрочем, столица обсуждает не только размер обещанной компенсации. Может ли золото возместить молодой девушке утраченное здоровье и будущее?

Мисс Флорис Моллард принадлежит к уважаемому дворянскому роду и ещё вчера считалась завидной невестой. Сегодня врачи не решаются обещать, что она когда-нибудь снова встанет на ноги.

Герцог Эдельгейм пока воздерживается от официальных заявлений. Однако многие представители высшего общества уверены: человек его положения и чести не ограничится признательностью и лично позаботится о судьбе девушки, пожертвовавшей собой ради его спасения'.

Я закрыла газету и бросила ее в сторону. Даже не знаю, как на это реагировать! Мог бы хотя бы денег дать. Неизвестно, сколько потребуется на восстановление…

Я поймала себя на мысли, что никак не могу отделаться от чувства, что денег может не хватить.

Через сорок минут к дому подъехала карета.

Мы услышали ее еще издали. Колеса загрохотали по неровной мостовой, выбивая искры из булыжников. Лошади фыркнули, остановившись у самого крыльца. Дверца резко хлопнула, эхом отозвавшись в пустом доме.

— Кто это? — спросила я. Тревога снова поползла по спине холодными мурашками.

Мелли выглянула в окно, приоткрыв тяжелую бархатную занавеску, которая когда-то была бордовой, а теперь выцвела до грязно-розового.

— Не знаю. Карета богатая. Герб на дверце.

Глава 15

Мелли прищурилась, вглядываясь в сумерки, окутавшие улицу.

И вдруг отшатнулась, будто увидела привидение. Её лицо побледнело.

— Что?

— Кажется… ваша сестра.

Я не сразу вспомнила, как дышать. Воздух застрял в легких.

— Эвелин?

— Да.

Эвелин не приезжала почти четыре года.

После смерти отца она прислала короткое письмо на листе с черной каймой. Написала, что очередная беременность не позволяет ей перенести долгую дорогу и что она скорбит вместе с нами. Больше она не писала. Никаких вестей. Никакой поддержки.

Мама несколько раз отправляла ей приглашения. Одно — на годовщину смерти отца. Второе — на мое восемнадцатилетие. Третье — когда сама тяжело заболела зимой, лежа в жару и бреду.

Ответа не было. Тишина была громче любых отказов.

Теперь Эвелин понадобилось меньше часа, чтобы добраться до нашего дома. Меньше часа, чтобы преодолеть расстояние, которое она не могла преодолеть четыре года.

Внизу раздались голоса.

— Мамочка!

Я вздрогнула. От этого слова повеяло фальшью, сладкой и приторной.

— Девочка моя! Ты приехала… О, слава богам! Я так по тебе скучала! — вскрикнула мама. — Я столько лет тебя не видела? Как ты? Почему не приезжала?

В её голосе прорезалась такая искренняя радость, такой восторг, которых я не слышала годами. Это был звук человека, который получил то, чего давно ждал, но не смел надеяться.

— Мамочка, это все мой муж. Он… он не хотел, чтобы я общалась со своей семьей. Он считал, что дом Моллардов уже не тот, что раньше. Поэтому…

— Ах, милая, ты… ты так изменилась, — всхлипнул мамин голос.

Послышался плач.

Громкий, красивый, полный чувств.

Мелли опустила глаза. Ей стало неловко слушать эту семейную драму, разыгрываемую без ее участия, но в ее присутствии.

Через несколько минут дверь распахнулась.

Сестра вошла в комнату, не постучавшись. Вторжение было стремительным, бесцеремонным.

Я помнила ее двадцатисемилетней красавицей. Высокой, белокурой, такой уверенной в своей неотразимости, что рядом с ней все остальные женщины начинали поправлять платья и прически, чувствуя свою неполноценность.

Теперь ей было тридцать один.

Она всё еще оставалась красивой, но красота стала острее, хищнее. Скулы выступили сильнее, подчеркивая впалость щек. Под глазами залегли голубоватые тени, скрытые слоем пудры, но всё равно заметные. Светлые волосы были уложены безупречно, каждый локон лежал на своем месте, зато мех на воротнике ее манто оказался потертым, лысым на сгибах, а одна жемчужина в серьге отличалась по цвету от другой — дешевая подделка, выдающая истинное положение дел. Корсет уже не давал того самого эффекта, как на портретах. Поэтому был тщательно задрапирован кружевом, чтобы скрыть располневшую талию.

— Флорис…

Она замерла у порога.

На ее лице появилось такое страдание, такая маска горя, что я почти устыдилась прежних мыслей.

— Моя маленькая Флорис!

Эвелин бросилась ко мне, опустилась на колени возле кровати и обхватила мою руку. Ее хватка была сильной, почти болезненной.

От нее пахло дорогими духами с нотой амбры и холодным воздухом улицы. Запах был тяжелым, душным, пытающимся заглушить запах болезни и старины, царивший в комнате.

— Какой ужас! Какой кошмар! Я едва не умерла, когда увидела газету!