Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак

навсегда, села в белый айсберг и уехала. А что? Имеет право. У нас же «без обязательств». Сам придумал. Сам предложил. Сам, дурак старый, юридически всё оформил. Вот теперь сам стой у забора со шлангом и смотри вслед, как памятник собственной сообразительности.

Ревновал я молча. По-мужски. Продуктивно.

За вечер я: перекопал грядку, которую не надо было перекапывать. Починил забор, который не ломался. Наточил все топоры — на всякий случай, мало ли, дрова. Покрасил столб.

— Семёныч, — осторожно сказал Гриша, застав меня за четвёртым слоем, — ты столб красишь. Четвёртый раз. За вечер.

— Он облезает.

— Он новый. Мы его в том месяце ставили.

— Значит, профилактика!

Гуси получили двойную порцию корма. Потом, в приступе, — тройную. Они смотрели на меня с недоумением и лёгким намёком на ожирение. Богдан демонстративно отошёл от кормушки: даже у гусей есть достоинство.

— Что? — спросил я его. — Что ты смотришь? У нас без обязательств. Это современно. Все так живут.

Богдан гоготнул. Коротко и презрительно. В переводе с гусиного: «Дурак ты, Семёныч». Вся деревня сговорилась, включая птицу.

К одиннадцати вечера я произвёл расчёты. Ресторан — два часа. Дорога — сорок минут туда, сорок обратно. Итого она должна была вернуться в десять. Времени — одиннадцать. Погрешность — час. На что уходит час, а? На кофе? На «посидим ещё»? На зубы эти его?

К двенадцати я мысленно набил Вадиму морду. К половине первого — набил повторно, с разворота. К часу — разорил его бизнес, оспорил сделки за десять лет и выселил из области с волчьим билетом. К двум — лежал и смотрел в потолок, и потолок смотрел на меня с жалостью.

Вот тебе и «без обязательств», Конопля. Гениальная была идея. Стратег. Кутузов сельского масштаба. Придумал схему, чтобы её не спугнуть, — а в силках, как и предсказывалось, сидишь сам. По уши. С покрашенным столбом и перекормленными гусями.

В четверть третьего по улице прошуршали шины. Хлопнула дверца. Голоса — короткие. Айсберг отчалил.

Я лежал и не шёл к окну. Принципиально. Целых четыре секунды.

А потом получилось так, как получилось. Это не я. Это всё ноги и болезненные зубы. Они сами дверь открыли и зашагали к этой бизнес-леди.

Глава 18

*Люба*

Вадим, как выяснилось между горячим и десертом, приезжал не ностальгировать.

— Любаш, — он подался вперёд, сверкнув часами, — я тебе дело предлагаю. Серьёзное. Продай теплицы. Мы на трёх гектарах коттеджный райончик поставим в деревне — «Гусиные озёра», премиум-сегмент, экоформат! Цену дам московскую. Ну сама подумай: зачем женщине с твоим вкусом, с твоим прошлым — в земле ковыряться? Ты же Гусева! Ты же в Москве гремела!

Я доела десерт. Не спеша. Промокнула губы салфеткой. И улыбнулась улыбкой королевы — той самой, после которой хитрожопые обычно машинально проверяют, на месте ли кошелёк и совесть.

— Вадик. Я тебя внимательно выслушала, теперь ты меня послушай. Я двадцать лет работала с такими, как ты. Я на таких собаку съела, закусила вторым таким и попросила добавки. Поэтому переведу на понятный тебе язык, без экоформата. Первое: земля не продаётся. Второе: если твои юристы поедут по деревне окучивать бабок «выгодными предложениями» — я тебе такую проверку целевого использования организую, что «Гусиные озёра» будут сниться тебе в кошмарах. С гусями. Злыми. Третье: десерт посредственный. Как и твоё предложение. Счёт пополам, и не вздумай платить за меня — ещё решишь, что я тебе что-то должна.

Домой Вадик вёз меня молча. Скорость, правда, превышал — торопился избавиться.

У моей калитки, несмотря на третий час ночи, обнаружился комитет по встрече. Один. Набыченный. Руки в карманах, челюсть каменная, рядом — столб, подозрительно свежепокрашенный. Пахло краской и мужской драмой.

— Нагулялась? — спросил комитет.

— Ой, — сказала я. — Патруль. Добровольная народная дружина. А что это мы не спим? Столбы охраняем?

— Три часа ночи, Люба.

— Спасибо, Серёжа. Часы у меня есть. Швейцарские, между прочим, последнее, что от Москвы осталось.

— Он тебе хоть цветы подарил? Бизнесмен твой?

— Он мне сделку предлагал, а не цветы. Теплицы под коттеджи. Я отказала. — Я сощурилась. — Хотя стоп. С какой стати я отчитываюсь? У нас же, — я изобразила пальцами кавычки, — «без обязательств», забыл? Твоя формулировка, нотариально заверенная! Я не твоя, чтобы отчитываться!

— А я хочу, чтобы была! — рявкнул он так, что в конце улицы залаяла собака, а у Нюры, готова спорить, зажёгся свет и открылась форточка.

Тишина. Даже сверчки заткнулись — понимали момент.

— Что? — тихо спросила я.

— Что слышала. — Он шагнул ближе, и от него пахло краской, бессонницей и решимостью. — К чёрту «без обязательств». Я это придумал — я и отменяю. Единолично. Властью главы сельсовета.

— Это превышение полномочий, — прошептала я, когда его руки легли мне на талию.

— Жалуйся, — выдохнул он мне в губы. — В районную администрацию. Приёмные часы — с девяти до пяти.

— Я буду жаловаться во все инстанции...

— Угу.

—...письменно...

— Обязательно.

—...с приложением доказательств...

Доказательства мы собирали до его дома. С трудом до него добрались, между прочим, — дважды останавливались у чужих заборов для сбора дополнительных доказательств, и у Никитичны, кажется, дрогнула занавеска.

А потом было примирение. Страстное, шумное, окончательное — без кавычек, без договоров, без «взрослые люди». Лучшее примирение в истории Гусиновки — спросите у собаки с конца улицы. Она всё слышала и до сих пор, по-моему, впечатлена.

Под утро, засыпая на его плече, я пробормотала:

— Конопля. А раз без обязательств отменяется... что вместо?

Он помолчал. Погладил меня по спине. И сказал в темноту — тихо и так спокойно, что у меня сердце пропустило такт:

— Вместо — всё, Люба. Всё вместо.

И где-то на верхней полке, в жестяной банке из-под леденцов, за гвоздями — я тогда об этом ещё не знала — уже ждало своего часа бабушкино кольцо.

Глава 19

*Сергей*

Валик приехал без предупреждения. Такси притормозило у ворот, сын вышел — наушник в ухе, чемоданчик на колёсиках, лицо человека, которого сослали в Сибирь без суда.

И первое, что он увидел, — Любу. Она стояла посреди моего двора в моей рубашке, снимала с верёвки бельё и командовала Богданом:

— А ну отошёл от простыни! Я тебя знаю, вредитель, ты вчера наволочку жевал!

Богдан пятился с достоинством, но пятился. Эта женщина за месяц построила гусиную иерархию заново — теперь над Богданом было начальство.

— Это что? — спросил Валька, не здороваясь.

— Это Люба, — сказал я. — Здоровайся.

— А-а, — он скривился, и я узнал гримасу. Танькину. Один