Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак

в один, вплоть до угла губы. — Мама говорила. Что ты тут с какой-то московской банкроткой связался. Быстро ты, пап. Пять лет один сидел — и вдруг на тебе. А обо мне ты подумал? Или у тебя теперь новая семья, а я так, по остаточному принципу?

Я открыл рот. В голове пронеслось всё: и «не смей так о ней», и «щенок», и «мал ещё». И всё это было бы Танькиными методами, только с моей стороны, и кончилось бы как всегда — хлопнутой дверью и полугодом молчания.

Но я не успел. Люба спокойно повесила последнюю прищепку, повернулась и сказала:

— Валентин, да? Чай будешь? У меня к чаю разговор есть.

— Мне с вами разговаривать не о чем.

— А ты не со мной. Ты с человеком, чьи родители развелись, когда ей было примерно как тебе. — Она кивнула на дом. — Моей дочери восемнадцать. Она восемнадцать лет наблюдала, как родители живут кто в лес, кто по дрова, а она между ними — как мячик. Так что я тебе не мачеха, не враг и не мамина конкурентка. Я — эксперт. С восемнадцатилетним стажем наблюдений с той стороны баррикады. Хочешь, расскажу, чем кончается, если вовремя не перестать пересказывать маме папу, а папе маму? Спойлер: ничем хорошим. И ни для кого. Особенно для мячика.

Валька растерялся. Наушник вынул — сам, я заметил. Постоял. И — я глазам не поверил — пошёл за ней на веранду.

Я в переговоры не полез. Кормил гусей и подслушивал, чего уж. Слышал обрывки: «...а мама говорит...» — «...а ты сам-то как считаешь? Не мама. Ты» — «...да я откуда знаю...» — «...вот с этого и начинается взрослая жизнь, Валь. С фразы "я не знаю", сказанной честно...»

Через час они пили уже третий чайник. Валька рассказывал про институт. Про то, что бросить хочет, а маме боится сказать. Мне он этого не говорил никогда. Мне он говорил про Турцию и полтинник.

Вечером, когда сын ушёл спать в летнюю кухню — сам вызвался, «у вас тут воздух, оказывается, нормальный», — Люба присела рядом на крыльцо и показала мне телефон. С экрана смотрела девчонка: её глаза, её же упрямый подбородок, улыбка на всю ширину экрана.

— Милана. Моя дочь. Моя отдушина. — Она помолчала. — Знаешь, Серёж, все эти двадцать лет, что бы ни горело — бизнес, брак, нервы, я держалась за неё. Единственный мой проект без убытков. С прибылью, которую не отнимет ни один суд.

— Похожа на тебя. Подбородок вон, как флагшток.

— Бедный мир, — усмехнулась она. — Нас таких теперь две. — И, помолчав: — А Валька твой — хороший пацан. Просто ему двадцать лет через него разговаривают чужим голосом. Он свой ещё не нашёл. Найдёт. У него отец — вон какой. Молчаливый, но правильный.

— Это комплимент был?

— Это была оговорка. Забудь.

Я не забыл. Я вообще, как выяснилось, ничего про неё не забываю. Диагноз, поставленный двадцать лет назад, подтверждён повторным обследованием: хронический. Неизлечимый. И слава богу.

Утром Валька уезжал. У калитки потоптался, посмотрел на Любу, на меня.

— Пап. Я это... приеду ещё. Не за деньгами. Просто. — И, уже садясь в такси, буркнул: — А она ничего. Не то, что мама говорила.

Такси уехало. Люба взяла меня под руку.

— Ну вот, — сказала она. — Одного ребёнка разминировали. — И вздохнула: — Чует моё сердце, теперь жди второго гостя. У меня на бывших чутьё. Как на грозу — сначала давление падает.

Как в воду глядела. Гроза приехала через четыре дня. В мятом пиджаке и с букетом с заправки.

Глава 20

*Люба*

Тёмочка материализовался у моей калитки в четверг, в мятом пиджаке, со щетиной «я страдал» и букетом, купленным, судя по целлофану и ценнику, на заправке. Ценник он не снял. Двести сорок рублей. Восемнадцать лет брака — двести сорок рублей. Хоть в рамочку.

— Любаша! — он распахнул руки, как ворота. — Я всё понял! Я всё осознал! Я изменился!

— Быстро, — заметила я, опершись на тяпку. — Полгода прошло. Обычно ты и носки дольше менял.

— Не ёрничай! Я к тебе через всю страну ехал!

— Через всю страну — это из Бутово? От Кристиночки? Как она, кстати? Выяснила, что ты не инвестор?

По тому, как дёрнулось его лицо, я поняла: выяснила. И, судя по пиджаку, — с выселением.

— Любаша, — он сменил регистр на проникновенный, отработанный. — Мы же семья. Восемнадцать лет. Такое не выбрасывают. Я тут узнал — у тебя земля, хозяйство... Нам вместе надо. Я помогу! У меня идеи!

— У тебя долги, Артём. Я твои «идеи» по базам вижу, у меня привычка проверять осталась. Миллион триста сорок тысяч, два исполнительных.

И вот тут он перешёл к основной программе. К той самой, отработанной за восемнадцать лет до автоматизма, — бить по болевым точкам. Прицельно. По давно пристрелянным координатам.

— Вот! Вот она, вся ты! — голос набрал высоту. — Калькулятор! Железная! Поэтому от тебя все и уходят! Поэтому у тебя ни бизнеса, ни мужа! Думаешь, ты тут кому-то нужна? Этому колхознику твоему? Ему земля твоя нужна, три гектара, он же глава, он на кадастровую карту раньше смотрел, чем на тебя! Ты вообще хоть кому-нибудь была нужна, кроме своих салонов? Даже Милана от тебя в другой город сбежа...

Странная штука. По отдельности эти слова я слышала сотни раз и наловчилась пропускать мимо, как рекламу. Но сейчас они падали не в пустоту — они падали при Сергее. Он вышел из-за теплицы минуту назад, я видела краем глаза. И почему-то от того, что ЭТО звучало при нём, каждое слово вдруг обрело вес. Старый, знакомый, восемнадцатилетний вес.

Договорить Тёмочка не успел.

Потому что за моей спиной выросла тень размером с сельсовет.

— Так, — сказал Сергей.

Очень тихо сказал. Я больше месяца слышала, как он орёт на гусей, на Гришу, на трубу у клуба. А ТАК тихо — впервые. И, честно говоря, орущий он был сильно безопаснее.

— Букет подними, — продолжил он тем же тоном. — Уронишь по дороге — мусорить у нас нельзя, я слежу.

— А вы, собственно, кто...

— Я тот, кто сейчас объяснит тебе маршрут. Остановка — триста метров прямо. Маршрутка в шесть двадцать. Ты на ней уедешь. Если я тебя ещё раз увижу в радиусе десяти километров от этой женщины, то как глава администрации я найду в тебе столько нарушений, что ты будешь должен даже гусям. А как мужик... — он наклонился и что-то сказал Тёмочке на ухо.