Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак

в тысячу раз лучше, чем в двадцать. Потому что в двадцать не знаешь, чего лишаешься. А мы знали. До дня. До часа. И навёрстывали — жадно, отчаянно, с процентами за просрочку.

— Двадцать лет, — выдохнула она потом, лёжа на моём плече. — Двадцать лет, Конопля. Ты понимаешь, что нам никто не вернёт?

— Понимаю, — я перебирал её волосы. Мокрые. Пахнущие дождём и тем самым шампунем. — Поэтому предлагаю с этой минуты ничего не откладывать. Вообще ничего. У меня, знаешь, планов накопилось. Лет на двадцать вперёд.

— Каких планов? — она приподнялась на локте. Подозрительно сощурилась.

— Разных, — уклончиво сказал я, потому что говорить «жениться на тебе» на первом же... эм... заседании — это даже для меня быстро. — Стратегических.

— Стратегических, — повторила она. — Господи. Я лежу на диване с главой сельсовета, у которого на меня стратегические планы. Мама говорила: не возвращайся в деревню, Люба, там ничего не происходит.

— Мама ошибалась.

— Мама вообще много в чём ошибалась, — она зевнула и устроилась удобнее, по-хозяйски закинув на меня руку. — Разбуди меня, если гуси нападут.

— Не нападут. Они за нас.

— В смысле — за нас?

— Богдан лично прогрыз дыру в заборе, с которой всё началось. Я его потом премировал.

Она засмеялась — сонно, тепло, мне в шею. А я лежал, боялся пошевелиться и думал: вот теперь, Конопля, попробуй только всё испортить. Найду и лично морду набью. Свидетелей не будет — гуси не выдадут.

Дождь стихал. За стенкой мирно капало с крыши. На моём плече спала женщина, которую я ждал двадцать лет и один ливень.

Ливень, кстати, себя полностью оправдал. Надо будет внести благодарность в протокол.

Глава 12

*Люба*

Я проснулась в его объятиях, и первая мысль была: «Как хорошо».

Вторая, с интервалом в полторы секунды: «ГУСЕВА. ЧТО. ТЫ. НАДЕЛАЛА?».

Паника прибыла по расписанию, без опозданий, с полным пакетом документов. Пункт первый: «а вдруг для него это просто разрядка после многолетнего напряжения». Пункт второй: «тебе сорок два, а не восемнадцать, взрослые люди так не делают». Пункт третий, любимый: «ты только что выползла из одной катастрофы, куда ты лезешь во вторую, у тебя лодыжка не зажила и самооценка в гипсе».

Я лежала тихо, как разведчик в тылу врага, и проводила ревизию обстановки. Обстановка: чужая рука поперёк моей талии — тяжёлая, тёплая, собственническая. Диван — свидетель, будет молчать. Рубашка его — в углу, порванная. Это я её... Так. Этот пункт ревизии засекретить.

Он спал. И я позволила себе то, чего никогда не позволяю, смотреть.

Шрам на плече — белый, старый. Надо будет спросить откуда. Седина на висках и в щетине — серебро на тёмном, красиво, зараза. Морщина между бровей — глубокая, рабочая, от вечного «Семёныч, у нас проблема». Грудь поднималась ровно и спокойно, и в этом спокойствии было что-то, от чего у меня щипало глаза.

Чужой взрослый мужчина. В котором я знала каждую чёрточку — потому что все эти двадцать лет носила его с собой. Аккуратно упакованного, на антресолях памяти, в коробке с ярлыком «не открывать. Совсем. Никогда. Я серьёзно, Люба».

Открыла. Вскрыла. Разворошила. И поняла страшное: я влюблена. Так же, как в восемнадцать, с обмиранием, с глупой улыбкой, с желанием нюхать его рубашку. Только хуже. Потому что в восемнадцать не знаешь цену. А я знаю. Прейскурант выучен наизусть: предоплата — сердце, возврату не подлежит.

— Подслушиваешь, как я сплю? — не открывая глаз, спросил он.

Я вздрогнула так, что чуть не свалилась с дивана.

— Ты давно не спишь?!

— Минут десять. Лежу, боюсь шевелиться. Думаю: проснётся — и начнёт паниковать. Ты уже начала?

— Я не паникую. Я провожу инвентаризацию. У тебя, между прочим, амортизация по некоторым позициям. Вот, — я ткнула пальцем в седой висок, — износ основных фондов.

— Врёшь, — он открыл один глаз. Синий, наглый, довольный. — Я в отличном состоянии. Ты вчера сама акт приёмки подписала. Дважды. С замечаниями «ох» и «Серёжа».

— Я!.. Ты!.. — я задохнулась и запустила в него подушкой.

Он поймал. Подушку. И меня заодно — сгрёб, перекатил, навис сверху, и паника моя пискнула и куда-то делась. Дезертировала. Предательница.

— Люба, — сказал он серьёзно, и от этой серьёзности стало страшнее, чем от всех подушек мира. — Я вижу, как у тебя в голове счёты щёлкают. Прекрати считать. Хоть раз в жизни.

— Я не умею, — честно сказала я. — Я всю жизнь считаю. Это моя система безопасности.

— Знаю. — Он убрал прядь с моего лица. — Поэтому предлагаю переходный период. Щадящий режим. Без резких движений.

— Это как?

— Завтрак, — сказал он. — Для начала — завтрак. Яичница из яиц, снесённых лично моими сотрудницами. А глобальные вопросы отложим до обеда.

И вот что странно: с ним «отложить до обеда» звучало не как бегство. А как план.

Глава 13

*Сергей*

Я жарил яичницу на её кухне и чувствовал спиной, как она паникует.

Она думает, что умеет прятать. Ага, конечно. У Любы Гусевой, когда она боится, подбородок идёт вверх, как флаг на флагштоке. Сейчас подбородок стоял по стойке «смирно» и, кажется, отдавал честь.

Она сидела за столом в моей второй рубашке — первую, порванную, торжественно захоронили — и крутила в руках кружку. Кружку с надписью «Любимой тёте». Глафирину. Что-то в этом было правильное — что мы сидим на её кухне, под её наличниками, и Глафира, старая сводница, наверняка смотрит откуда-то сверху и потирает руки. Она мне, между прочим, каждый год при встрече говорила: «Дурак ты, Серёжка. Хороший, но дурак». Диагност была от бога.

— Люб, — сказал я, ставя перед ней тарелку. — Давай без обязательств.

Она поперхнулась чаем.

— Что?

— Ну, без этого всего, — я сел напротив с самым честным лицом, на которое способен. — Без «что это было», «что мы теперь друг другу» и «куда это движется». Просто... разберёмся, что между нами. Спокойно. Без спешки. Мы же взрослые люди.

Расчёт был простой, как грабли. Скажи ей сейчас «выходи за меня» — и она рванёт отсюда так, что чемодан догонять будет отдельной маршруткой. Эта женщина только что обожглась о восемнадцать лет брака. К ней сейчас с серьёзными намерениями — как к пуганой лошади с петардой. А вот «без обязательств» — это безопасно. В «без обязательств» она зайдёт сама. А там посмотрим. Силки, Митяя, работают мягко.

— А, — сказала она, и я увидел, как её отпускает. Плечи опустились на сантиметр. Подбородок — на два. — Да. Разумно. Мы взрослые люди.

— Абсолютно взрослые.

— Никаких