Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак

Худсовет в салоне для новобрачных райцентра запомнят надолго. Продавщицы прятались на складе уже к третьему платью.

— Это не бери! — командовала Валюха из кресла. — В этом ты как холодец на поминках!

— А это? — я вышла в кружевном.

— В этом как торт. Свадьба одна, а ты вся в розочках. Следующее!

— А вот это, — Галюся вдруг встала и прижала руки к груди, — вот это бери.

Я повернулась к зеркалу. Платье было простое — молочное, по фигуре, с открытыми плечами. Из зеркала на меня смотрела женщина сорока двух лет, у которой всё только начинается. Я её, честно говоря, не сразу узнала. Хорошая женщина. Живая.

— Семёныч как увидит — забудет, как его зовут, — постановила Валюха.

— Он и так забыл. Ты глаза его видела? Он вчера гусей два раза пересчитал и оба раза сбился на Богдане.

Дома меня ждал очень важный звонок. Я набрала дочь сама — тянуть было уже некуда, до свадьбы оставалась неделя.

— Мам, привет! Ты чего голосом невесты разговариваешь?

Я поперхнулась.

— В смысле — невесты?

— Мам. Я тебя восемнадцать лет слушаю. У тебя три голоса: «рабочий», «всё нормально, я справлюсь» и вот этот, новый, который появился, когда ты в деревню уехала. Только сейчас он какой-то совсем... Так. Стоп. — Пауза у дочери сработала с запозданием, а я даже отсюда, как генномодефицирвоаные счеты заработали только теперь в её юном мозгу. — Мама, что происходит?

— Милана. Я тут немножечко выхожу замуж. Через неделю.

Тишина в трубке стояла секунды три. Потом раздался визг такой мощности, что у меня заложило ухо, а кот у соседей, говорят, спрыгнул с забора.

— МАМ!!! Я ЗНАЛА! Я тебе ещё в июне говорила, что твой отпуск в Гусиновке будет плодовитым! Так, всё, я отпрашиваюсь, я выезжаю, не смей без меня ничего мерить, Гусева! Я имею право на участие в подготовке, я единственная дочь!

Она приехала через два дня — с рюкзаком, обгоревшим носом и лагерными песнями. Обняла меня прямо на остановке, на той самой, отстранилась, всмотрелась. И вдруг замерла.

— Мам. Ты чего такая?

— Какая?

— Живая, — тихо сказала дочь. — Я тебя такой никогда не видела. Вообще никогда. У тебя всю жизнь улыбка была как приклеенная. Дежурная. Для клиентов, для папы, для меня — чтобы я не волновалась. А сейчас настоящая. — И мы обе заревели. В голос.

И ревели так, что тётка с козой, проходившая мимо, тоже на всякий случай всплакнула — деревня, у нас эмоции общие, как колодец.

А вечером Милана, познакомившись с Сергеем, отозвала меня на крыльцо и сказала деловым шёпотом:

— Одобряю, мам. Он на тебя смотрит так, будто ты урожай века. И знаешь что? Он у меня спросил, не против ли я. Понимаешь? Разрешения спросил. У меня. — Она шмыгнула носом. — Папа за восемнадцать лет ни разу не спросил, не против ли я.

Баба Нюра тем временем пекла караваи в масштабах, наводивших на мысли о продовольственной программе. Митяй чинил гармонь. А гуси... гуси что-то подозревали. Богдан ходил по двору с осанкой церемониймейстера и, по-моему, репетировал.

Глава 23

*Люба*

Гуляли всем миром — в самом прямом смысле: я подозреваю, из соседних сёл пришли тоже, сориентировавшись по запаху Нюриных пирогов, как по маяку. Столы стояли вдоль всей улицы, от моей калитки до его. Символично: двадцать лет мы жили на разных концах этой межи, а теперь между нашими домами стояли столы, и за ними пела вся деревня.

Утром, пока Валюха колдовала над моими волосами, а Милана — над моими нервами, я посмотрела в зеркало и сказала той женщине в молочном платье:

— Ну что, Гусева. Сорок два года. Банкротство, развод, три гектара заброшенных теплиц. Как выяснилось — лучшие инвестиции в твоей жизни.

— Мам, не реви, тушь!

— Я не реву. Я подвожу балансы.

Дед Митяй рвал гармонь так, что мехи дымились. Валюха с Галюсей сорвали голоса на «Горько!» к четвёртому часу, перешли на жестикуляцию, но не сдались. Милана с Валькой — сын Сергея приехал, сам, в костюме и со взглядом «я всё ещё скептик, но пироги аргумент» — к вечеру уже ржали над чем-то в телефоне, как заговорщики.

— Смотри, — шепнула я Сергею, — дети сдружились. Быстрее нас, между прочим.

— У них форы двадцать лет не было, — ответил он и накрыл мою руку своей.

*Сергей*

Она шла ко мне через двор в молочном платье, и я забыл слова. Все. Включая «согласен» — Митяй потом божился, что я просто мычал, но мычал убедительно, и регистраторша зачла.

Гуси выстроились вдоль дорожки почётным эскортом и гоготали в такт гармони. Гриша неделю врал, что случайно получилось, но я-то видел репетиции. Богдан стоял первым, с белой ленточкой на шее, и вид у него был такой, будто это вообще его свадьба, а мы так, массовка.

Я смотрел, как она идёт, — и видел всё разом: девчонку с крапивой, москвичку с чемоданом на остановке, мокрую фурию с шампунем на голове, женщину на плащ-палатке среди помидоров. Все они шли ко мне. Комплектом. И я, хоть убей, не понимал, за какие заслуги.

— Горько! — ревела улица.

Целовались мы, по подсчётам Митяя, сорок семь раз. Митяй вёл счёт палкой по лавке и после тридцатого сбился, так что цифра приблизительная, но заниженная.

Тёмным, поздним вечером, когда гармонь наконец выдохлась, столы опустели, а Милана с Валькой ушли провожать бабу Нюру (и понесли ей оставшиеся её же пироги — круговорот пирогов в деревне), мы остались вдвоём.

Первая брачная ночь была не такая, как та, грозовая, и не такая, как в теплице. Тихая. Глубокая. С обещаниями, которые не надо было произносить вслух, — они и так стояли в воздухе, как августовские звёзды.

— О чём думаешь? — прошептала она в темноте, водя пальцем по моему плечу, по тому самому шраму (вилы, восемьдесят девятый год, отдельная смешная история, расскажу на золотой свадьбе).

— Что я самый богатый мужик в области. Тысяча сто гусей и одна Гусева, точнее теперь Конопля.

— Романтик ты мой сельскохозяйственный.

— И заметь — теперь с обязательствами. По всей форме. Печать, подписи, сорок семь «горько».

— Сорок девять, — сонно поправила она. — Митяй два пропустил. Я считала.

Конечно, считала. Моя жена всё считает.

Моя жена. Двадцать лет я шёл к этим двум словам — по бездорожью, через собственную дурость, мимо чужой женитьбы и одного белого «лексуса». Дошёл.

И это «моя» было лучшим, что я слышал за сорок пять лет. Не