Мой Рим - Верона Виера

Ромка появляется в дверях с объемным желтым пуховиком в руках. Похоже, желтый – его любимый цвет.

– Снимай пальто и надень пуховик, будет теплее.

Ромка подходит и помогает сменить шкурку. На моем лице блаженная улыбка, но слабость присутствует. И правда теплее.

– Ты похожа на Пикачу, – он смеется и снова легонько щелкает меня по носу.

– Пика-пика! – изображаю вялого покемона и с трудом улыбаюсь.

Ромка поправляет на мне тапочки, сворачивает пальто и, подняв ботильоны, помогает встать с дивана.

– Держи.

Я просовываю кисть в ручку сумки и прижимаю к себе объемный коричневый комок плотной ткани. И вдруг Ромка поднимает меня на руки и смотрит в глаза с какой-то давно забытой нежностью.

Мое сердце, как взбесившийся метроном, чеканит ритм.

– Домой? – он вскользь улыбается.

– Может, я пойду сама?

Спрашиваю больше из вежливости. Может, я и не такая легкая, как о себе думаю. Хотя готова температурить чаще, если он будет брать меня на ручки.

– Ага, в тапочках?! Пика-пика?

И ничего я не сумасшедшая… разве что чуть-чуть.

– Ладно, неси меня… раз тебе охота таскать тяжести, – прижимаюсь к нему и опускаю голову на плечо. Рома выходит в коридор и быстрым шагом движется к выходу. – А ты не замерзнешь в одной рубашке? Давай я отдам тебе хотя бы твой пиджак?

Хочу поднять голову, но слабость в мышцах не дает, и поэтому носом утыкаюсь ему в шею.

– Ты кипятковая. Не переживай, я не успею, – Ромка смеется и боком толкает тяжелую дверь черного хода.

Я не чувствую мороза в куртке, но уверена, его спина замерзла, поэтому вытягиваю свободную руку и, пока он несет меня до машины, касаюсь и растираю его там, где могу дотянуться.

– Не надо, Веро́н… щекотно. А то вместе распластаемся.

Ну и ладно! Не хочешь как хочешь… Мог бы и воспользоваться моей слабостью, потому что это первый и последний раз, когда я могу себе такое позволить.

Ромка подносит меня к тарахтящей машине, снимает сигнализацию и открывает пассажирскую дверь, ставит на ноги.

– Садись быстрее и не забудь пристегнуться, – он забирает у меня вещи и кладет их на заднее сидение, закрывает двери.

Я послушно выполняю просьбу, пристегиваюсь и слежу, как он спереди обходит машину, а затем садится за руль.

Бросив на меня короткий взгляд, Ромка переключает передачу, и машина трогается с места.

– Можешь вздремнуть пять минут, пока едем.

– Хочу… но не хочу, – обвожу взглядом его правильный профиль. – Ты надолго вернулся?

– Насовсем, – он отвечает сухо и следит за пустой дорогой. – А что?

– А я, наоборот, хочу уехать отсюда.

– Куда? В столицу?

– В Италию! – произношу с гордостью за свою мечту. – Там всегда тепло, море и солнечные парни.

Он смеется и поглядывает на меня, но внимательно следит за дорогой.

– И что манит больше? Море или парни?

– Солнце, краски.

– Ну, этого и у нас полно. Летом.

– Всего лишь три месяца в году, а там почти круглый год…

Мечтательно говорю и вижу наш серый двухэтажный барак. Мечты сразу лопаются, как мыльные пузыри, и остается пресное ощущение предстоящих люлей.

Ромка паркуется на обочине напротив нашего подъезда и с сочувствием мне улыбается:

– Пошли проигрывать бой? Выше нос, Пикачу!

Я тяжело вздыхаю и открываю дверь, поднимаю взгляд на наши окна.

В спальне родителей горит ночник, и вижу, как мамин темный силуэт подходит к окну. Лучше бы это был папа. Он не такой страшный в гневе, как мама и Карина. Поворчит, а потом обнимает, вроде и не ругал совсем. Мама же несколько дней может распиливать осуждающим взглядом.

Санта Клеопатра, пошли мне побольше мужества и пофигизма!

– Подожди, я тебя до подъезда донесу, – Ромка открывает свою дверь.

– Лучше я сама… Там мама шпионит в окне.

Глянув вверх, он улыбается:

– А. Ну, ладно. Но все равно провожу.

– Если не сложно, – шепчу в ответ. – При тебе она не будет на меня кричать. Ну, может, разве что подзатыльник прилетит.

Теперь Ромка смеется:

– Весело у вас.

– Угу… обхохочешься!

Он берет мои вещи с заднего сидения и, протянув свободную руку, помогает выйти из машины. Мышцы ломит, а слабость в теле убивает.

Придерживая меня за локоть, Ромка помогает доковылять до подъезда. Я поглядываю на наше окно: силуэт мамы исчезает – наверное, уже возле двери караулит.

Мы заходим внутрь и поднимаемся по нашей кошмарной лестнице, и тут у меня начинается приступ истерического смеха. Похоже, это нервы или чувство безысходности сковырнуло пробку печали. С каждой ступенькой я вспоминаю свое грандиозное падение на Ромку, его испуганное лицо и свои душераздирающие вопли.

– Тише! Ты чего? – сосед не понимает, что со мной происходит, и сам заражается смехом. – Сейчас всех разбудишь, сумасшедшая.

Мы подходим к нашей двери, а я никак не могу успокоиться, но вдруг она открывается, и мое веселье растворяется. Вот как корова слизала! Я плотно сжимаю губы и виновато смотрю на маму, которая почему-то терзает взглядом Ромку, а не меня.

– Теть Свет, вы не подумайте, Вероника трезвая, я за этим следил. Но у нее, кажется, высокая температура.

Я спешно снимаю с себя его вещи: пуховик и пиджак, сую ему в руки, забираю при этом свои и взглядом показываю «не надо, это бесполезно». Звездюлей мне не избежать.

– Спасибо, – грозным тоном отвечает мама Ромке и запускает меня в квартиру. – Спокойной ночи, Роман!

Она захлопывает перед ним дверь.

Совсем невежливо, мам! Могла бы ему чай предложить за мое спасение. Удивленно смотрю на ма, а она в своем репертуаре – руки в бока и взгляд суперженщины, испепеляющий в одно мгновенье.

Ну, нет так нет!

Смиренно вешаю пальто, стараясь избегать молний из ее глаз, и, прихрамывая, спешу в свою комнату.

– А с ногой что?

– Ничего… Просто подвернула.

Опустив виновато голову, захожу в темноту и, не включая ночник, переодеваюсь в теплую пижаму. Мама стоит в проеме, как статуя Мадонны, в ореоле света из коридора.

– Ладно, утром поговорим. Ложись спать.

Сердито глянув, она уходит на кухню. Я же залезаю в свою небольшую кровать у шкафа и стены напротив окна, под свое тонкое, но теплое ватное одеяло.

Карина дрыхнет на диване.

Наконец я дома!

Хорошо, что мама решила сейчас меня не мучить. Но от таблетки и ласковых поглаживаний по голове я бы не отказалась. Меня все еще трясет, но я стараюсь не шуметь, не доставлять больше хлопот. Поэтому поворачиваюсь к стене и взглядом обвожу рисунки на обоях: при лунном свете они совсем другого оттенка.

Мысли о своей никчемности и