Мой Рим - Верона Виера

Ромка останавливается ненадолго и поворачивает голову, а я все еще прижимаюсь. Кажется, что руки примерзли к его шее.

– Ты меня сейчас задушишь, ослабь немного хватку, – он хрипит и подходит к одной из дверей в коридоре.

Рома открывает ее и заносит меня в небольшую комнату. Яркий свет ослепляет, и я на мгновение жмурюсь с непривычки. Прямо напротив входа, у стены, стоит потертый кожаный диван неожиданного зеленого цвета. Возле него поцарапанный журнальный столик с бумагами, а на них грязная кофейная чашка. С постеров на стенах на нас смотрят зарубежные группы.

Ромка опускает меня на диван, распрямляет спину, заправляет выбившуюся рубашку с мокрыми пятнами от моего носа и отпечатками туши на груди.

Я кутаюсь плотнее в пиджак и смотрю на него снизу вверх. Трясусь.

Спаситель резким движением отодвигает столик и садится у ног. Он берет в руки мою стопу со сломанным каблуком. Расстегнув молнию, поглядывает на меня, а затем осторожно стягивает с ноги ботильон и обхватывает ладонями лодыжку, не спеша шевелит.

– С – с! – я кривлюсь от боли.

Рома смотрит в глаза и тоже машинально морщится:

– Больно?

Киваю и с грустью поглядываю на открытую дверь. Играет уже четвертая песня – еще немного, и я все пропущу.

– Не вставай, ладно? Я сейчас.

Он поднимается, убирает с лица челку и направляется к выходу.

– Там моя сумка и телефон за баром, Лешка приглядывает, – уже немного оттаяв, останавливаю Ромку у выхода. Он оборачивается. – Можешь принести? Меня, наверное, подруга обыскалась.

Он кивает и выходит.

Я наклоняюсь к стопе, растираю, потому что пальцы на ногах тоже замерзли и от резкого тепла больно покалывают. Ботильоны можно выбросить, смотрю на них с тоской. Вряд ли получится починить каблук. Вздыхаю. Они мои любимые. Были.

Я снимаю второй, разминаю пальцы и, почувствовав прилив тепла, осторожно встаю. Разглядывая комнату, останавливаюсь на середине. Приподнимаю лацкан Ромкиного пиджака, чтобы понюхать запах: вкусный, очень вкусный одеколон. Наверное, дорогой. Хихикаю, вспомнив про слух о Ромке и старушках. Грустная музыка доносится из коридора, и мне мгновенно становится невесело. Все там веселятся, а я здесь. Ни автографа, ни внимания. Никакого праздника!

Несправедливо!

Поправляю пиджак и медленно двигаюсь в ритме, с улыбкой превозмогая боль. Закрываю глаза. Вдобавок не знаю, как возвращаться теперь домой? Без каблуков и с чувством вины. Сестра меня ненавидит. Мама, наверное, тоже. Уверена, она уже знает от Карины, что произошло, и презирает меня больше, чем в прошлый раз. Предчувствую неприятный разговор. Может, правда, напиться, чтобы было все равно, а утром сказать, что я ничего не помню?

Нет!

Потом эти вертолеты и здравствуй, белый друг. Не хочу больше! Как я вообще могла во все это вляпаться? Чувствую себя камбалой: раздавленной, плоской. Или это температура?

Стою на цыпочках, трогаю лоб – вроде нормальный, но присутствует слабость.

– Вы классная публика! – слышу красивый голос солиста. – Продолжаем!

Люди радостно кричат в ответ.

Классная…

Видел бы он меня… от такой публики точно бы стошнило.

Никита, наверное, счастлив, что испортил мне вечер.

В дверях появляется Рома с большой кружкой в одной руке, под мышкой у него моя сумка, а в другой руке резиновые тапочки, сложенные один в один.

Он опускает взгляд на мои ноги:

– Я же просил не вставать, – недовольно ворчит и подходит к журнальному столику, ставит кружку.

– Мне уже терпимо, – взглядом ищу в его руках мобильный.

– Телефон в сумке, – будто читая мои мысли, он кладет ее на диван. – Вот, тапочки. Зачем встала, еще и босиком? Здесь же грязно.

– Мне уже все равно. Хуже, чем есть, уже не будет, – изображаю равнодушную улыбку. – Хоть так потанцевать, раз в зале не суждено.

Прихрамывая, я на носочках подхожу к дивану, сажусь и, сочувствуя ботильонам, забираю тапочки. Но их не надеваю, а кладу рядом с обувью и достаю из сумки телефон.

От Ленки пять пропущенных, от мамы больше десяти.

Санта Клеопатра! Я не решаюсь перезвонить. Все равно уже ничего не изменится, остается только принять все случившееся. Я включаю камеру на фронтал и выставляю перед собой руку, разглядывая отражение.

Так и есть – я не Веро́на, а ворона.

Щеки в туши, глаза – красные и нос туда же. Сегодня день позора или позорный день. Скорее бы закончился.

Я нахожу в сумке влажные салфетки и тру под глазами.

– Держи! – Рома берет со стола кружку и протягивает. – Выпей, согреешься.

Кладу грязную салфетку и телефон на диван и с лицом благодарного гостя беру из его рук кружку. Пахнет корицей.

– Надеюсь, алкогольный? – нюхаю глинтвейн.

Ромка садится рядом и ждет, когда сделаю глоток:

– Размечталась! – улыбается. – Тебе хоть есть восемнадцать?

– Даже чуть-чуть больше.

Жаль, что Ромашка не помнит, когда мой день рождения. Вздохнув на это, делаю несколько глотков. Имбирь согревает, и тепло растекается по телу, а я от блаженства прикрываю глаза.

– Чуть-чуть не считается, – он касается моей руки, подталкивает. – Давай, не останавливайся! – Ромка хмурится. – Знал бы, что пойдешь на концерт, – по старой дружбе провел бы бесплатно.

– Деньги для меня не проблема, – нагло вру, чтобы не выдать Сашку, и вспоминаю про подругу.

Делаю еще один глоток и отдаю Ромке кружку. Набираю Ленкин номер, но она не отвечает. Наверное, не слышит.

Конечно, она там веселится! Не то что я…

Песни уже не считаю. Бессмысленно.

– А чья это комната? – рассматриваю стены. – Персонала?

Он кивает:

– Мой офис.

– Ты здесь работаешь? Посуду моешь? – притворяюсь, что не знаю о том, что этот бар его. И, конечно, хочется немного задеть Ромкино самолюбие.

Он в ответ несерьезно хмурит брови, а уголки его губ подрагивают, сопротивляются улыбке:

– Персоналу промываю мозги, – он, наконец, улыбается и смотрит на меня как на маленькое недоразумение. – Я управляющий. И. о. директора.

Хочу снова подколоть, но солист объявляет предпоследнюю песню, еще одну мою любимую, и тем самым напрочь стирает настроение шутить.

Ромка поднимается и смотрит на меня, а я с тоской на дверь.

– Мне нужно в зал, посмотреть, что к чему, а потом группу проводить, рассчитаться и все такое. Подождешь? – он спрашивает с надеждой в голосе. – Я вернусь и отвезу тебя домой.

Но потом снова хмурится, что-то вспомнив, и, помедлив, спрашивает:

– Или тебя твой парень проводит? Забыл про него… а он, похоже, про тебя.

– Парень? – пустым взглядом смотрю ему в глаза, пытаюсь понять, о чем он, и до меня доходит, что