Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

дистрибьютором, важная сделка, которую мы готовили полгода. Я собирала его в поездку сама: билеты бизнес-класса, бронь в отеле с видом на Запретный город, папка с документами на двух языках, рубашки в чехле — четыре синих, три белых, одна серая на случай, если позовут на неформальный ужин. Я даже положила ему в чемодан маленький пакетик с чаем — он жаловался, что в прошлый раз в Шанхае было нечего пить на ночь. Мелочь, но я помнила. Я всегда помнила.

Обещал позвонить.

«Я вернусь двадцатого, и мы поговорим. Серьёзно. Сядем и поговорим, как ты хотела».

Я кивнула тогда, поправила ему воротник, провела ладонью по плечу. Он поцеловал меня в лоб — сухо, формально, — сел в машину и уехал.

День рождения был девятнадцатого. Я не ждала подарка. Я ждала звонка. Хотя бы короткого: «С днём рождения, извини, что не вместе». Хотя бы сообщения, набранного в пробке по дороге в аэропорт, — два слова, две секунды. Я проверяла телефон каждые пятнадцать минут. На совещании — под столом. На обеде — положила экраном вверх. В шесть вечера отключила беззвучный режим, чтобы не пропустить.

Он не позвонил.

Я не устраивала истерик. Я человек, привыкший ждать. Я просидела до полуночи с включённым телевизором, не видя картинки. В новостях показывали что-то про курс рубля и открытие нового центра. Я смотрела на бегущую строку и думала:

«Может, разница во времени? Может, он на переговорах? Может, телефон разрядился?»

Я придумывала ему оправдания — это было моё главное умение.

В час ночи телефон зазвонил. Я вздрогнула, схватила трубку. На экране — «Глеб».

— Алло?

— Эмма, слушай, — голос был пьяный, заплетающийся. Фоном — шум, китайская речь, какой-то грохот, будто уронили стул. — Тут проблема. Нужно срочно перевести деньги. Полтора миллиона. На счёт в Гонконге, реквизиты я вышлю. Сделай сейчас. Прямо сейчас.

Я молчала. В трубке слышалось его дыхание — тяжёлое, с присвистом. Рядом кто-то засмеялся высоким женским голосом. Он, кажется, прикрыл трубку рукой и сказал кому-то: «Подожди, я решаю вопрос».

— Глеб, ты помнишь, какое сегодня число?

— Число? — он запнулся. — Девятнадцатое, кажется. Или двадцатое. Неважно. Сделай перевод, я сказал.

Я закрыла глаза. Девятнадцатое. Он знает число — ему нужна дата для платёжки. Но он не знает, что в этот день родилась женщина, которая спит в его постели уже семь лет.

— Хорошо, — сказала я. — Сделаю.

— Умница. — И бросил трубку.

Я сидела в темноте и держала телефон в руке. Экран медленно погас. В комнате пахло его одеколоном — флакон стоял на тумбочке, я сама покупала его в Милане. Я протянула руку, взяла флакон и долго смотрела на этикетку, читая состав: сандал, бергамот, кожа, белый мускус. Я знала эту формулу лучше, чем дату собственного дня рождения, о котором он не вспомнил.

Утром я встала, умылась, сварила себе кофе. Его чашку не доставала. Надела серое платье — то самое, с корпоратива, — заколола волосы в пучок и села за рабочий ноутбук. Открыла почту. Нашла реквизиты гонконгского счёта, которые он скинул среди ночи. Оформила перевод за пять минут. Поставила подпись. Отправила.

Потом открыла новый документ. Чистый лист. И написала:

«Заявление на увольнение по собственному желанию».

Рука не дрожала. Я печатала ровно, спокойно, как печатала десятки его писем и приказов. Шапка, тело, подпись. Дата — сегодняшняя. Распечатала на принтере, сложила пополам, убрала в конверт.

В дверь позвонили через час. Курьер с букетом — двадцать одна белая роза, стандартная композиция из ближайшего цветочного. Карточка: «С уважением, Глеб Корсаков». Подпись секретарши — я узнала почерк Лены, угловатый, с наклоном влево. Она заказала букет по протоколу, потому что в его календаре стояла пометка «ДР Эммы». Пометку внесла я сама — месяц назад, на всякий случай.

Я взяла букет, постояла с ним посреди гостиной. Розы пахли холодом и холодильником — они были красивые, но мёртвые. Я открыла мусорное ведро и бросила их туда. Стебли хрустнули. Карточка спланировала отдельно, я подобрала её и тоже бросила.

Потом взяла сумку, конверт с заявлением и поехала в офис.

Он вернулся из Пекина в тот же день. Я знала его расписание: рейс прибывает в Пулково в четырнадцать десять, машина подана к трапу, к трём он будет в офисе. Я ждала в приёмной. Лена пыталась меня чем-то занять — принесла какие-то счета, просила подписать, — но я сказала, что у меня важный разговор с Глебом Владимировичем, и закрыла дверь.

Он вошёл в три пятнадцать. Загорелый, в том самом сером костюме, который я собирала, с чемоданом на колёсиках — бросил его у порога, даже не распаковал. Прошёл мимо меня в кабинет, на ходу бросил:

— Эмма, кофе. И дай мне полчаса, я разберу почту.

Я вошла следом. Закрыла за собой дверь.

— Глеб, нам нужно поговорить.

Он обернулся. Что-то в моём голосе его насторожило — он замер на секунду, потом сел в кресло и откинулся.

— Что случилось?

Я села напротив. Положила руки на колени, чтобы не выдать дрожь.

— Мне нужно знать, — сказала я, — женюсь ли я на тебе когда-нибудь.

Тишина. Он смотрел на меня, чуть прищурившись, будто пытался понять, шутка это или нет. Потом угол его рта дрогнул в усмешке — не злой, скорее недоверчивой.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Семь лет. Ты обещал. Я жду. Я хочу знать — ждать ещё или нет.

Он вздохнул. Потёр переносицу — тот самый жест, который я видела тысячу раз. Усталый босс, у которого нет времени на глупости.

— Эмма... ты действительно хочешь об этом сейчас? Я только с самолёта. У меня сорок непрочитанных писем. Контракт с китайцами висит на волоске. А ты — про свадьбу. Ты серьёзно? Ты мой ассистент, а не невеста. Не дави.

Вот так. Семь лет, семь чёртовых лет, и вот она — правда, высказанная мимоходом, между почтой и кофе. Ассистент, а не невеста.

Я почувствовала, как что-то внутри обрывается. Не резко, не с болью — медленно, как трос, который перетирался годами и наконец лопнул. В груди стало пусто и холодно. Как в офисе ночью, когда выключают отопление.

Я молча достала из сумки конверт. Протянула ему. Он взял, вскрыл, пробежал глазами. Я видела, как меняется его лицо: неверие, потом гнев, потом — страх, глубокий, тщательно спрятанный, но я его знала. Я выучила все его страхи наизусть. Я впервые увидела, как один из них ожил — страх, что я действительно уйду.

— Что это? — спросил он, хотя прочитал.

— Заявление. Подпиши.

Он встал.