Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

Потом он отпускал меня, переворачивался на спину и закрывал глаза. Иногда клал руку мне на бедро — жест скорее собственнический, чем нежный. Я лежала рядом, смотрела в потолок и считала, сколько раз он назвал меня по имени за весь день. Обычно — ноль. В постели — иногда, но редко, шёпотом, в момент, когда сам себя не контролировал. И тогда я запоминала этот шёпот на неделю вперёд.

Утром — душ, кофе, рубашка. Он снова становился Глебом Владимировичем Корсаковым, генеральным директором, человеком, у которого нет личной жизни. Я становилась Эммой Александровной, ассистентом с идеальным таймингом.

Первые звонки от других женщин начались где-то через год после того, как я получила ключи. Я сидела в его кабинете, разбирала почту. У него зазвонил телефон — не рабочий, личный. Он взял трубку и отошёл к окну. Я продолжала работать, но слышала каждое слово.

— Да. Привет. Я занят сейчас. Нет, не сегодня. Может быть, в четверг. Посмотрим. Всё, давай.

Коротко, сухо, но достаточно, чтобы я поняла: это женщина. Не деловой партнёр. Не мать. Женщина, с которой он спит — или собирается спать.

Я смотрела в монитор и чувствовала, как внутри что-то осыпается. Мелко-мелко, как сухая штукатурка. Он положил трубку, вернулся к столу, продолжил диктовать список задач. Я записывала. Рука не дрожала. Голос не срывался. Я была хорошим ассистентом.

Через неделю — ещё один звонок. На этот раз вечером, когда мы собирались ехать домой. Он ответил, поморщился, сказал: «Я перезвоню». Я сделала вид, что застёгиваю молнию на сумке — дольше, чем нужно.

В машине молчали. Я смотрела в окно на мокрые фонари, на размытые огни витрин, на людей под зонтами, которые спешили домой, к своим нормальным жизням. Он листал телефон. Я не спросила, кто звонил. Правило третье: я ни о чём не прошу.

Но самое больное было не в этом. Самое больное — это когда он забывал обо мне, когда мы были среди людей. Не специально — я не думаю, что он специально. Просто он переключался. Входил в роль, как в костюм, — и меня в этой роли не было.

Помню один обед. Декабрь, холодно, мокрый снег. Мы были в центре, между двумя совещаниями, и он вдруг сказал:

— Устал как собака. Давай где-нибудь пообедаем. Просто ты и я.

Я удивилась. Это было так на него не похоже — просто ты и я. Я выбрала небольшой ресторан на Большой Конюшенной: тихо, приглушённый свет, скатерти из крахмального льна. Мы сели у окна. Он заказал стейк с кровью, я — ризотто с грибами. Он даже улыбался — редко, скупо, но всё же. Я чувствовала себя почти счастливой. Почти женой. Почти женщиной, которую пригласили на свидание.

А потом к нашему столику подошёл мужчина.

— Корсаков? Вот так встреча!

Один из инвесторов — фамилию я помнила, кажется, Тихомиров, кто-то из инвесторов. Высокий, в дорогом пальто, с лысиной и очками в золотой оправе. Он улыбался широко, но в глазах было что-то оценивающее — такие люди всегда оценивают, даже когда здороваются.

Я увидела, как изменилось лицо Глеба. За долю секунды, будто щёлкнул тумблер. Улыбка исчезла, плечи расправились, подбородок чуть вздёрнулся. Передо мной сидел не мужчина, который минуту назад шутил про остывший кофе. Передо мной сидел генеральный директор «Корсаков Групп».

— Сергей, добрый день, — сухо, с той самой интонацией, которую я хорошо знала. Деловая маска.

— Вы вдвоём? — Тихомиров перевёл взгляд на меня, скользнул по лицу, по скромному платью, по отсутствию кольца на пальце. — Не представьте?

— Это моя ассистентка, Эмма, — сказал Глеб. — Обсуждаем повестку следующего совещания.

Я улыбнулась — привычно, натренированно, так, как улыбалась журналистам и налоговым инспекторам. Тихомиров кивнул мне, как кивают официанту. Через минуту он ушёл, пообещав Глебу перезвонить.

Мы допили вино. Глеб подозвал официанта.

— Можно счёт? — он посмотрел в чек, кивнул. — Стейк и эспрессо — мои. А дама оплатит своё отдельно.

Я моргнула. Официант замер с терминалом, переводя взгляд с меня на Глеба и обратно.

— Простите, — сказал официант, кажется, решив, что ослышался.

— Раздельный счёт, — повторил Глеб и уже мне: — Ты же не против?

Я не была против. Конечно, не была. Я достала кошелёк, отсчитала купюры, положила на стол. Ризотто — тысяча двести. Бокал вина — восемьсот. Чай — четыреста. Я заплатила за свой обед и оставила двести рублей чаевых. Официант отошёл, пряча глаза.

Глеб уже вставал, накидывая пальто.

— Пойдём, не опаздывать же.

Я встала и пошла за ним. Молча. Всегда молча.

На улице валил снег, крупный, мокрый, он залеплял ресницы и таял на губах. Глеб шёл на полшага впереди — как всегда. Я смотрела на его широкую спину, на ровный стежок шва на воротнике пальто — я сама относила его в химчистку, сама забирала, сама проверяла, хорошо ли отпарили. И думала: «Я заплатила за свой обед. Я сплю с ним уже год, у меня ключи от его дома, я знаю, какой звук он издаёт, когда засыпает, я знаю родинку у него под левой лопаткой и шрам на локте. Но для него я — ассистентка, с которой можно обсудить повестку совещания и попросить оплатить свой счёт».

В машине он включил радио, что-то про котировки и биржу. Я сидела рядом, смотрела на свои руки и думала: почему я молчу? Почему я позволяю? Почему не говорю: «Глеб, для тебя это нормально — заплатить только за себя, когда мы обедаем вдвоём?» Но я знала ответ. Потому что если я скажу это вслух — он посмотрит на меня тем самым холодным взглядом и скажет: «Ты мой ассистент. Мы договаривались. Не усложняй». И мне придётся признать, что он прав. Что я сама согласилась на эти правила. Что я сама выбрала быть тенью, а теперь обижаюсь на то, что меня не видно.

Я не была готова к этому разговору. Не тогда. Не в тот декабрьский вечер, когда за окном машины кружил мокрый снег, а по радио говорили про падение акций, и у меня в сумке лежали его ключи, и в груди медленно, как старая пружина, сжималась обида.

Поэтому я молчала. И это молчание растянулось на годы.

Глава 4

Эмма

Шесть лет. Я отсчитывала наши годовщины не по календарю — по сделкам. Первый год: контракт с немцами и ключи от его квартиры,