Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

— Эмма? — голос из спальни был хриплым со сна.

Я вздрогнула, пролив пару капель на стойку.

— Да. Кофе готов.

— Иди сюда.

Я поставила кружку, вытерла стойку рукавом халата и пошла. Глеб сидел на кровати, свесив босые ноги на пол. Волосы всклокочены, на щеке — красный след от подушки. Часы отца уже на руке — дорогая ему вещь. Я села рядом. Он обнял меня за плечи, притянул к себе, и на секунду я почувствовала себя в безопасности.

— С днём рождения, — сказал он и поцеловал висок. Сухо. Коротко. Словно отметил галочку в списке дел.

Я зажмурилась, заставляя себя поверить в тепло.

— Спасибо.

— Сегодня три совещания и вечерний звонок с японцами, — продолжил он, уже глядя в телефон. — Но я постараюсь освободиться пораньше. Сходим куда-нибудь. Отметим. На этот раз точно.

Я открыла глаза. Он листал почту, хмурясь на строчки. Я положила ладонь ему на грудь — туда, где под ключицей бился пульс.

— Глеб, я хотела поговорить.

Он не отрывался от экрана.

— О чём?

— О нас.

Он замер. Отложил телефон — на пару секунд. Посмотрел на меня. В серых глазах мелькнуло что-то — тень, вопрос, догадка. Но он моргнул, и тень исчезла, поглощённая привычным напряжением.

— Давай вечером, ладно? У меня встреча с налоговой в девять. Ты подготовила папку?

— Да.

— А по японцам?

— Тоже.

— Умница, — он встал, натягивая халат. — Свяжись с юристами, пусть пришлют финальную версию договора. Проверь счёт за вертолёт. Закажи ужин в на восемь — на четверых, с японцами. И цветы для их переводчицы — она в прошлый раз намекнула, что любит лилии. И напомни Лене разобрать почту за прошлую неделю, у меня там висит непрочитанное от поставщика.

Он на секунду задумался, потирая подбородок.

— А, да. Кофе. Помнишь ту кофейню на углу? Закажи оттуда, как в тот раз. Только пусть привезут горячим.

Я помнила. Дождь. Июль. Лужи. Туфли, которые развалились по дороге.

— Да. Закажу.

Он кивнул и исчез в ванной. Дверь закрылась. Зашумела вода.

Я осталась сидеть на краю кровати, глядя на пустой экран телефона, который он бросил на тумбу. Опустила руку в сумку, нащупала ключи. Медленно вытащила их, положила на ладонь. Два ключа и брелок — маленький серебряный якорь. Подарок на вторую годовщину.

«Чтобы ты всегда возвращалась», — сказал он тогда. Я верила.

Я смотрела на ключи и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое. Он забыл. Опять. Обещал вечер — и тут же завалил списком задач, где для меня нет места. Обещал праздник — и превратил его в деловую встречу на четверых с японцами, где я буду сидеть с краю и следить, чтобы бокалы не пустели. Обещал поговорить — но не спросил, чего хочу я. Подарок? Его не было. Ни цветов, ни коробочки, ни даже открытки с дежурным «С днём».

Я сама не вносила напоминание в его календарь в этом году. Решила — проверю, вспомнит ли он. Не вспомнил.

Я сжала ключи в кулаке так сильно, что зубец впился в ладонь. Острая боль отрезвила. Я хотела швырнуть их в стену — пусть оставят вмятину в идеально белой краске. Хотела встать и уйти прямо сейчас, в халате и босиком, только бы не слышать шум воды. Но вместо этого разжала пальцы, посмотрела на красный след, который начал наливаться синевой, и аккуратно положила ключи обратно. В боковой карман. На дно.

Не сегодня. Я ещё не готова.

Но вечером — после японцев, когда он устанет и скинет маску — я скажу. Я отрепетировала эту фразу тысячу раз, шёпотом в темноту, пока он спал. Она звучала просто и страшно, как шаг в пустоту:

«Глеб, мы вместе семь лет. Я хочу быть твоей женой. Не твоей тенью, не ассистентом с правом ночевать в твоей постели. Женой. Если ты не готов — я уйду».

Тишина.

Вода в ванной стихла. Глеб вышел — в полотенце на бёдрах, с мокрыми волосами и свежим лицом. Он прошёл мимо меня, бросив на ходу:

— Эмма, поторопись. Машина через пятнадцать минут. И рубашку синюю погладь. Светлые брюки не подавай — они на переделке у портного.

— Хорошо, — сказала я.

Я встала. Пошла гладить рубашку. По дороге остановилась у зеркала, посмотрела на женщину с русыми волосами и синими кругами под глазами.

— Сегодня, — сказала я тихо. — Сегодня ты скажешь.

Она не ответила. Только смотрела с отражения, и в её глазах плескалась та самая тишина, которая наступает перед бурей.

Глава 3

Эмма

Мы жили по правилам, которые установил он. Я не спорила — я вообще редко спорила. Мне казалось, что согласие — это форма близости. Что если я принимаю его условия, он однажды оценит это. Оглянется через плечо и скажет:

«Ты единственная, кто меня понял».

Я ждала этого семь лет.

Правила были простые. Их не записывали, не обсуждали — их просто соблюдали, как соблюдают правила дорожного движения: само собой разумеется, иначе авария.

Правило первое: мы не афишируем. На работе — профессиональная дистанция. Никаких прикосновений, никаких взглядов дольше секунды. Если кто-то спрашивал, почему я задерживаюсь в его кабинете допоздна, — «рабочие моменты». Если кто-то видел нас в городе вместе, — «деловая встреча». Я была ассистентом. Хорошим ассистентом. Лучшим, чёрт возьми, ассистентом в этом городе, и никто не должен был знать, что по ночам я сплю в его постели.

Правило второе: всё остальное — за закрытыми дверями. Вся наша близость, все разговоры не о работе, все редкие моменты, когда он позволял себе быть не боссом, а просто Глебом — уставшим, иногда нежным, иногда почти беспомощным, — всё это существовало только в замкнутом пространстве. В спальне с задёрнутыми шторами. В машине с тонированными стёклами. В его загородном доме, куда не приезжали гости без предупреждения.

Правило третье: я ни о чём не прошу. И я не просила.

Постель была единственным местом, где правила переставали работать — или, наоборот, работали иначе. Там он тоже доминировал, но это было другое доминирование: не холодное, не деловое, а жадное, почти голодное. Он брал меня так, будто я была его единственным источником тепла в ледяной пустыне. Иногда — жёстко: прижимал лицом к подушке, сжимал запястья над головой, входил глубоко и резко, не спрашивая, готова ли я. Я всегда была готова — или мне казалось, что готова. Я принимала эту грубость, потому что только в