Другая сторона Элис - Кристен Леро

— Выходи на связь сразу после Саут-Сайда. Любым способом.

— Хорошо.

Он пошёл прочь по тротуару. Не оглянулся.

Я смотрела ему вслед, пока не растворился за углом. Потом опустила взгляд на руку — ту, которой коснулась его рукава. Подняла к колье. Провела пальцем по холодному камню.

Два разных ощущения в ладони.

Я убрала руку. Вошла в подъезд.

В лифте посмотрела на своё отражение в тёмном стекле двери. Колье поймало свет лампочки и не отдало его обратно.

Ты не помнишь.

Я помнила достаточно. Я помнила всё, что нужно помнить. Остальное было не потерей, а выбором.

Я почти верила в это.

Глава 7 Саут-Сайский блюз

Середина ноября превратила Чикаго в акварель серого и мокрого. Дождь шёл третий день — не ливень, просто мелкая методичная морось, от которой не спасал ни зонт, ни пальто. К вечеру воздух пах размытым асфальтом и сырой землёй.

Я стояла посреди квартиры и смотрела на платье, разложенное на кровати.

Холоднее страха и острее — предвкушение, которое я не собиралась называть своим именем.

Вчера Корелли сказал: если не страшно. Произнёс легко, почти небрежно, глядя куда-то поверх моей головы. Я промолчала. Это был единственный правильный ответ — и мы оба это знали.

Я собиралась методично, как разбирала сложную схему. Шёлковое бельё. Чулки со швом — ровно, без перекоса. Платье: тяжёлый бархат, глубокое декольте, длинные рукава. Оно облегало так, словно было сшито под конкретное намерение. Макияж: тёмный карандаш, алая помада. Последним — колье. Платина и чёрный бриллиант. Камень лёг между ключицами холодным весом.

Я посмотрела в зеркало.

Алисия Валенсиано смотрела в ответ.

В семь вечера я спустилась в гараж. Винсент стоял у Alfa Romeo — в тёмном пальто, в руке стакан с остывшим кофе. Взгляд прошёлся по мне снизу вверх и задержался на лице. Не на платье.

— Уместно, — сказал он.

Не комплимент, а оценка инструмента перед работой.

Я села в машину.

— Правила простые, — произнёс он не оборачиваясь, когда Alfa выкатилась из гаража. — Ты молчишь. Киваешь. Улыбаешься, когда улыбаюсь я. Не задаёшь вопросов. Если скажу уйти — уходишь без слова.

— Я поняла.

— Нет. — Голос стал тише, именно это заставило меня выпрямить спину. — Там будут люди, которые за сотню долларов перережут горло собственной матери и не поморщатся. Они будут смотреть на тебя как на трофей. Ты должна быть моей тенью — и только.

Он повернулся ко мне на секунду. Серые глаза в темноте машины были почти чёрными.

— Если покажешь страх я не смогу тебя прикрыть и это не потому, что не захочу.

Он говорил это не как предупреждение. Как инструктаж.

Клуб «Чёрный бархат» располагался в подвале заброшенного завода в Саут-Сайде — там, где Чикаго переставал делать вид что соблюдает приличия. Мы вошли через чёрный ход и воздух сразу изменился: плотный, тёплый, пропитанный джином и дымом и чем-то приторно-сладким, что я предпочла не узнавать.

Зал был набит под потолок. Джаз-бэнд на эстраде гремел так, что вибрировал пол под каблуками. Красные фонари, кружева сигаретного дыма, смех, который звучит слишком громко и слишком долго.

Когда мы вошли тишина расползлась. Медленно, от стола к столу, как чернила в воде. Люди не оборачивались резко, они просто вдруг начинали смотреть в другую сторону. Бармен за стойкой нашёл себе срочное занятие. Музыканты не остановились, но что-то в ритме сбилось на такт и выправилось не сразу.

Корелли шёл сквозь этот зал как будто его не существовало.

Я шла рядом. Держала спину прямо. Думала: запоминай лица. Кто смотрит и кто не смотрит. Кто встаёт. Кто остаётся сидеть.

За центральным столом сидел Сальваторе — широкий, с золотой цепью поверх рубашки. При виде нас поднялся с той торопливостью, которая бывает у людей, когда они не уверены нужно ли вставать.

— Корелли! — Раскинул руки. Взгляд мгновенно нашёл меня, прошёлся сверху вниз, остановился. — Красивая сучка. Трахнул уже?

Корелли не повысил голос.

Просто посмотрел на Сальваторе. Одну секунду — и Сальваторе, который только что улыбался, вдруг перестал. Как будто кто-то убрал звук.

— Выбирай выражения, — произнёс Корелли. Тихо. Ровно. Так говорят один раз.

Сальваторе кивнул. Быстро. Улыбка никуда не делась, но стала меньше.

Мы сели. Разговор начался — поставки, проценты, имена, которые мне ни о чём не говорили и которые я запоминала все до одного. Рядом с Сальваторе сидел человек с тихим лицом и внимательными глазами — почти не говорил, только слушал. Что-то в нём мне не нравилось. Я не могла объяснить, что именно. Заметила, что всё, что он брал, он делал левой рукой. Откладывала в ту папку в голове, которую не показываю никому.

Я кивала в нужных местах. Держала бокал двумя пальцами. Улыбалась ровно столько сколько нужно. Алисия Валенсиано делала всё это лучше меня, и я была ей благодарна.

Прошёл час. Может больше.

Джаз не останавливался.

Потом дверь распахнулась.

С грохотом и холодным воздухом, и резким запахом улицы. Корелли рядом со мной стал другим раньше, чем я обернулась — плечи, позвоночник, вся его физика изменилась за долю секунды.

В зал вошли ирландцы.

Их было семеро. Впереди — невысокий рыжеватый мужчина с лицом человека, у которого давно кончилось терпение. Патрик ОРайли. Я знала это имя из досье. Он держал револьвер так, как держат вещь, которую давно готовились достать — не театрально, устало. Как будто дошёл до точки, после которой уже неважно как это кончится.

Зал начал взрываться.

Корелли встал.

Одним движением. Тихим. И это тихое движение остановило панику раньше, чем она началась. Он оказался передо мной, я не поняла как, просто его спина закрыла весь мой обзор. Рука нашла моё запястье. Не сжала, просто легла. Стой здесь.

— Патрик, — произнёс он.

Один голос в тишине. Без повышения. Как ставят точку в конце фразы, которая уже сказана.

ОРайли остановился.

— Ты пришёл в чужой дом. С оружием. Без предупреждения. — Корелли дал этому осесть, смотрел на него не мигая. — Это требует объяснения.

— Он должен мне сто тысяч! — ОРайли мотнул головой в сторону Сальваторе, голос сорвался на полутоне выше, чем нужно. — Три месяца кормит завтраками. Я пришёл взять своё.

— Опусти оружие.

— Корелли…

— Опусти оружие, Патрик.

Что-то в том, как он произнёс имя. Не угроза, как констатация. Он уже знает, чем это закончится и просто даёт собеседнику последний шанс выбрать самостоятельно.

Он опустил. Против воли, это было видно по тому, как сжалась его челюсть.

Корелли