Сердце проклятого принца - Кристин Бах

— И вы прочитали всё?

— Не сразу. Сначала я делала вид, что понимаю латынь, и очень убедительно кивала. Потом надоело обманывать саму себя.

Рейнар усмехнулся и перевернул страницу.

— Редкая щепетильность.

— Говорит человек по фамилии Рейн.

Он не ответил, но уголок его рта дрогнул.

Первой пришла госпожа Элмер, мать Финна. Я увидела её из окна: невысокая крепкая женщина поднималась по тропе с корзиной на локте, то и дело поправляя сбившийся платок. За ней шагал сам Фин, неся небольшую охапку сухих веток. Я заперла внутреннюю дверь лечебницы, отделявшую её от общей комнаты, и велела Рейнару оставаться за занавеской.

— Значит, днём вы принимаете пациентов, — сказал он.

— Если им нужна помощь.

— А если одному из них захочется пройти в дом?

— Они не проходят без приглашения.

— Седрик Харроу тоже?

Я обернулась.

— Откуда вы знаете его имя?

— Мальчик упомянул Харроуфилд. Вы вчера говорили о мужчине, явившемся с предложением. Владелец этих земель — очевидный выбор.

Объяснение было убедительным, однако неприятно напомнило, что Рейнар замечал больше, чем показывал.

— Сэр Седрик не войдёт, — произнесла я.

— Вы уверены?

— Нет. Но дверь всё равно будет заперта.

Я ушла в лечебницу прежде, чем он успел превратить тревогу в приказ.

Госпожа Элмер принесла двенадцать яиц, свёрток масла и новости, которых хватило бы на содержание небольшой газеты. Пока я осматривала её распухшие пальцы, она успела рассказать о сломанном колесе мельника, пропавшей гусыне госпожи Талбот и чужих всадниках, выехавших из деревни к вечеру.

— Один расспрашивал тихо, — сообщила она, морщась, когда я осторожно согнула её указательный палец. — А второй всё глазами шарил. В окна заглядывал, сараи считал. Нехорошие люди. Фин говорит, ты их тоже видела.

— Только следы на дороге.

— И хорошо. Одинокой женщине с чужаками разговаривать незачем.

Госпожа Элмер произнесла это с таким убеждением, будто сама не явилась к одинокой женщине за лекарством и советом. Я не стала указывать на противоречие. Её суставы воспалялись каждую осень. Я приготовила мазь из окопника и тёплого масла, объяснила, как накладывать её перед сном, и строго запретила таскать мешки с зерном хотя бы три дня.

— А кто их потащит? — возмутилась она. — Мой Уилл? Он надорвётся, бедняга.

Уилл Элмер был вдвое шире жены и моложе её на шесть лет.

— Тогда пусть Фин.

— У мальчика спина.

— У него восемь лет и прекрасная спина.

Фин, до этого делавший вид, что изучает банку с сушёными пиявками, испуганно выпрямился.

— Я лучше плетень Элизе поправлю.

— Плетень он поправит! — Госпожа Элмер всплеснула здоровой рукой. — Дома сначала научись гвоздь прямо вбивать.

Я отдала ей мазь и приняла яйца. Масло брать не хотела: за такой совет хватило бы половины корзины, но госпожа Элмер оскорбилась.

— Нора за пустое спасибо не работала и тебе не велела. Бери. Ты нам нужна сытая, а не святая.

Это были почти маменькины слова. В горле внезапно стало тесно. Я отвернулась к полке, будто искала подходящую тряпицу для банки.

— Тогда оставьте масло, — сказала я, справившись с голосом. — Но мешки не трогайте.

Госпожа Элмер ничего не сказала о моих глазах. Только завязала платок потуже и, уходя, велела Фину сложить ветки под навесом. Это была её форма сочувствия: заметить всё и не унизить человека утешением, которого он не просил.

Когда дверь закрылась, я несколько мгновений стояла к ней спиной. Из общей комнаты не доносилось ни звука. Потом скрипнула половица.

— Она была права, — произнёс Рейнар за дверью.

— Насчёт мешков?

— Насчёт платы.

Я отперла дверь. Он стоял, опираясь плечом о косяк. До занавески, где ему полагалось находиться, было четыре шага.

— Вы нарушили сразу два правила.

— Я не вошёл в лечебницу.

— Зато встали и подслушивали.

— Слышимость здесь такая, что для подслушивания достаточно дышать.

Я забрала корзину и понесла её в кладовую. Рейнар взял свёрток масла раньше, чем я успела возразить, и поставил на стол.

— Почему вы не берёте деньги?

— Потому что у госпожи Элмер их нет.

— А если бы были?

— Взяла бы.

Он, кажется, ожидал более возвышенного ответа.

— Значит, дело не в милосердии?

— Милосердием нельзя купить соль. Мне нужны яйца, мука, свечи, помощь с оградой и крышей. Людям нужно лечение. Мы меняемся тем, что у нас есть.

— А если у человека нет ничего?

— Тогда он приходит с пустыми руками.

— И вы всё равно помогаете.

— Разумеется. Но в следующий раз он принесёт хворост, починит ступеньку или посидит с чужим ребёнком. Здесь никто не остаётся должником надолго. Не из страха — из памяти.

Рейнар задумчиво провёл большим пальцем по краю стола. Мне показалось, что простая корзина яиц озадачила его сильнее серебряной застёжки в буфете.

— В местах, где я жил, — сказал он, — люди предпочитали расплачиваться золотом. Так проще.

— Для кого?

Он посмотрел на меня и не ответил.

К полудню пришёл Томас Кобб, младший сын мельника. Он привёз мешок ржаной муки и привёл за руку дочь — худенькую девочку лет шести с рассечённой бровью. Маленькая Мэг упала с лестницы, когда полезла за голубиным пером. Кровь уже остановилась, но Томас выглядел так, будто ребёнок лишился головы и только из вежливости продолжал держать её на плечах.

— Она уснёт и не проснётся, — шепнул он, пока Мэг деловито рассматривала мои ножницы. — Соседский мальчишка после падения уснул, а к утру умер.

— Мэг не теряла сознания, её не тошнило, она помнит, откуда упала. Это хорошие признаки.

— А если всё-таки…

— Тогда ты останешься с ней сегодня и разбудишь через несколько часов. Если начнёт путать слова, перестанет узнавать тебя или её стошнит — привезёшь немедленно, даже ночью.

Я говорила медленно, пока напряжение не стало уходить из его лица. Потом промыла рассечение и стянула края тонкими полосками полотна. Мэг ни разу не заплакала. За храбрость получила ложку яблочного повидла и разрешение выбрать перо из коробки маменьки.

Она выбрала самое большое — гусиное — и, уходя, торжественно сообщила:

— Голубиное всё равно было некрасивое.

Томас оставил муку и пообещал на следующей неделе перекрыть протекающий край навеса. Когда телега скрылась за деревьями, Рейнар снова вышел из-за занавески.

— Вы часто лечите детей повидлом?

— Только самых тяжёлых.

— Девочка поверила.

— Значит, средство подействовало.

Он подошёл к мешку и, прежде чем я успела остановить, подхватил его здоровой рукой. Плечи напряглись, лицо стало белым.

— Поставьте, — велела я.

— Я донесу.

— Вы сейчас разорвёте швы.

— Не разорву.

— Рейнар.

Он замер. Я впервые назвала его по имени без насмешки или вопроса. Странно, но это подействовало лучше приказа. Он поставил мешок у порога кладовой, хотя до