Сердце проклятого принца - Кристин Бах

За ужином мы говорили мало. Рейнар расспросил о дороге к Уиткомбу и о том, как часто в лесу появляются люди Седрика. Я отвечала лишь на те вопросы, которые казались безопасными. Сэр Седрик охотился осенью, устраивал облавы на волков и считал весь лес продолжением собственных владений. Его егеря знали каждую тропу. Услышав это, Рейнар нахмурился, но причины не объяснил.

Я, в свою очередь, спросила, где его лошадь.

— Если повезло, вернулась к людям.

— К каким людям?

— К тем, кто умеет о ней заботиться.

— Удобный ответ.

— Правдивый.

— Вы очень экономно обращаетесь с правдой. Выдаёте маленькими порциями, чтобы хватило до зимы.

— Зима может оказаться долгой.

Он сказал это легко, но лицо на секунду помрачнело. Я не поняла почему и не стала спрашивать. У каждого человека существовали места, куда чужому любопытству не следовало заходить в грязных сапогах.

Ночевать на тюфяке Рейнар отказался. Он заявил, что не позволит мне снова спать в кресле, пока сам занимает лучшее место у печи. Спор продолжался до тех пор, пока я не уступила ему маленькую комнату для посетителей, примыкавшую к лечебнице. Там стояла узкая кровать, которой обычно пользовались роженицы или больные, не способные добраться домой до темноты.

— Дверь не запирается изнутри, — предупредила я.

— Вы опасаетесь за мою честь?

— За своё имущество. Если ночью снова решите выздороветь, услышу раньше, чем вы доберётесь до топора.

— Я начинаю понимать, почему Харроу получил отказ.

— Не произносите его имя так, будто знаете этого человека.

Рейнар прислонился к косяку. Насмешка исчезла.

— Я знаю мужчин, которые принимают чужое «нет» за приглашение торговаться.

— Вы один из них?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ. Рейнар посмотрел прямо на меня; впервые за весь день в его лице не осталось даже тени насмешки.

— Нет. Но однажды я считал, что могу лучше другого человека знать, чего ему следует хотеть. Разница не так велика, как мне тогда казалось.

Он произнёс это без гордости и без оправдания. Я ждала продолжения, однако Рейнар лишь отвёл взгляд, давая понять, что дальше меня не пустит.

— Спокойной ночи, Элиза.

— Спокойной ночи, господин Рейн.

— Рейнар.

— Это тоже может оказаться выдумкой.

— Тогда пользуйтесь ею, пока не узнаете настоящего имени.

Я закрыла дверь и ещё долго стояла в темноте, держа ладонь на защёлке. Утром меня разбудил запах дыма. Я вскочила, накинула платье поверх рубашки и выбежала в общую комнату. Рейнар стоял у печи, вооружённый деревянной ложкой. Синий горшок шипел, из-под крышки выползала густая серая масса и падала прямо в огонь.

— Не приближайтесь, — предупредил он. — Я почти победил.

— Кого?

— Завтрак.

Я сняла горшок с крюка. На дне обнаружился слой подгоревшей каши, над ним — овсяный ком, способный выдержать попадание из арбалета.

— Одну чашку овса на две воды, — напомнила я.

— Так и сделал.

— Чем отмеряли?

Он указал на большую глиняную кружку для воды и маленькую жестяную чашку, которой я набирала крупу.

Я посмотрела на него. Рейнар посмотрел на меня. Рыжка, сидевшая возле стола, отвернулась, как соучастница, не желающая давать показаний.

— Чашки должны быть одинаковыми, — объяснила я.

— Вы этого не сказали.

— Я не сказала также, что воду не следует приносить в сапоге.

— Сапог я не использовал.

— Уже успех.

Несколько мгновений он сохранял серьёзность, затем рассмеялся. Я тоже не выдержала. Смех пришёл внезапно, почти болезненно, и пришлось опереться о стол. После похорон я боялась смеяться, словно радость могла стать предательством. Но маменька не вернулась бы оттого, что я до конца жизни стану есть только подгоревшую кашу с постным лицом.

Рейнар смотрел на меня молча. Веселье в его глазах постепенно сменилось каким-то другим выражением — внимательным, задумчивым. Мне стало неловко.

— Придётся сварить новую, — сказала я, убирая волосы за ухо.

— Нет. Это моё поражение, я его и съем.

— Тогда к обеду мне понадобится средство от желудочных колик.

— Значит, у вас будет работа.

Он действительно съел кашу. Всю. Лицо при этом оставалось таким непроницаемым, будто перед ним находилось изысканное столичное блюдо. Я дала ему мёд из жалости, но он отказался.

— За что вы себя наказываете? — не выдержала я.

— За самоуверенность.

— Одного горшка мало.

— Тогда я начал с малого.

День оказался ясным. После дождей лес блестел, будто его заново вымыли: на паутине висели капли, мокрые папоротники пахли землёй, над садом поднимался лёгкий пар. Я вынесла на солнце подушки, проверила ульи и собрала позднюю малину вдоль изгороди. Рейнар остался на скамье под навесом. На коленях у него лежала книга, но взгляд чаще уходил к дороге.

Посетители приходили один за другим. Старик Беннет принёс две восковые свечи и жаловался на поясницу. Вдова Талбот отдала меру сушёной фасоли за настой от бессонницы, а потом ещё четверть часа рассказывала, что бессонница появилась исключительно из-за безнравственности соседей. Под вечер явилась девица Пруденс Кейн с мешочком муки и просьбой приготовить средство, после которого сын кузнеца наконец заметит, что она существует.

— Средства, заставляющего человека полюбить, у меня нет, — сказала я.

Пруденс разочарованно надула губы.

— А маменька Нора делала любовные капли.

— Маменька делала настой из женьшеня, корицы и дамьяны. Он придаёт бодрость, иногда — смелость. Но если мужчина не желает на тебе жениться, бодрее он от этого не станет.

— А если добавить больше?

— Получишь жениха с больным животом.

Из-за двери донёсся звук, похожий на кашель. Я знала, что Рейнар смеётся. Пруденс тоже услышала и испуганно повернулась.

— У тебя кто-то есть?

— Больной.

— Мужчина?

— Если лечение подействует.

Она попыталась заглянуть мне за плечо, но я мягко вытеснила её за порог, отдала простой укрепляющий настой и велела прежде поговорить с сыном кузнеца без помощи трав. Пруденс ушла недовольная, зато с обещанием попробовать.

Когда я вернулась, Рейнар сидел у стола и рассматривал корень женьшеня.

— Значит, вы всё-таки торгуете любовью.

— Бодростью. Любовь каждый добывает сам.

— Жестоко.

— Вам ли жаловаться? Судя по вашему лицу, вам никогда не требовались капли, чтобы обратить на себя женское внимание.

Я произнесла это раньше, чем подумала, и сразу занялась банками. Рейнар медленно положил корень на стол.

— Внимание и любовь — разные вещи.

В его тоне не осталось ни капли веселья.

— Иногда, — продолжил он после короткой паузы, — человек слишком поздно понимает, насколько разные.

Мне захотелось спросить, кого он вспоминал. Женщину? Нескольких женщин? Возможно, в одном из его «разных мест» осталась жена, которая считала его погибшим. Эта мысль почему-то была неприятна.

Я задвинула банку на полку сильнее, чем