Сердце проклятого принца - Кристин Бах

— Не ваше дело.

— Справедливо. Но если котёл погибнет, ужин окажется под угрозой.

— За три дня вы стали удивительно зависимы от моего ужина.

— За три дня я понял, что ваша стряпня — единственная вещь в этом доме, которая не пытается мной командовать.

— Зато она может вас отравить.

— Совершенства не существует.

Он сложил щепу у печи и потянулся к ложке. Я ударила его по пальцам.

— Горячее.

— Я хотел попробовать.

Я зачерпнула немного повидла, подула и протянула ему. Рейнар наклонился, не забирая ложки, и попробовал прямо с неё. Жест вышел совершенно обычным, но его губы оказались слишком близко к моим пальцам. Я почувствовала тепло дыхания и неожиданно забыла, собиралась ли добавить корицу.

Он медленно выпрямился.

— Кисло.

— Яблоки такие.

— Нужно больше мёда.

— Мёд дорогой.

— У меня есть золото.

— Начинается.

Я отвернулась к котлу и добавила горсть сушёных ягод. Сердце почему-то билось быстрее. В комнате было жарко, только и всего. Огонь горел сильно, пар от яблок поднимался к потолку, а рядом стоял слишком крупный мужчина. Любая женщина почувствовала бы нехватку воздуха.

Так я объяснила себе случившееся и почти поверила.

На следующий день следов возле дома не прибавилось. Рейнар утром обошёл изгородь, ничего не нашёл и вернулся с двумя подберёзовиками, которые заметил у тропы. Я приготовила их со сливками и луком. После завтрака пришёл Фин, принёс записку от госпожи Элмер и долго разглядывал Рейнара, которого больше нельзя было прятать за занавеской.

— Это ваш больной? — спросил мальчик у меня.

— Мой, — ответила я прежде, чем подумала.

Рейнар приподнял бровь.

— В медицинском смысле, — поспешно уточнила я.

— А в каком ещё бывает? — удивился Фин.

— Ни в каком. Забудь.

Мальчик перевёл взгляд на Рейнара.

— Вы правда с медведем дрались?

— Нет. Медведь дрался со мной. И, боюсь, победил.

— А где ваша лошадь?

— Убежала.

— А ружьё?

— Потерял.

— А нож?

— Тоже.

Фин нахмурился. Даже восьмилетнему ребёнку история охотника казалась недостаточно убедительной.

— Тогда вы плохой охотник.

Я отвернулась, скрывая улыбку. Рейнар выдержал приговор с достоинством.

— Именно это госпожа Мур пытается мне объяснить.

— Элиза не госпожа. Она просто Элиза.

— Фин, — предупредила я.

— А что? Мамка говорит, госпожи в лесу не живут и коз сами не доят.

Рейнар посмотрел на меня. В его глазах мелькнул вопрос, но он не задал его при мальчике.

— Твоя мама прислала записку? — напомнила я.

Фин протянул сложенный лист. Госпожа Элмер сообщала, что Лиззи с детьми благополучно добралась до её дома, а муж Лиззи дважды приходил, кричал у ворот и ушёл только после разговора с Уиллом и кузнецом. В конце стояла приписка: «Сама не ходи. Мужик зол».

Я перечитала записку, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Лиззи была в безопасности сегодня. Что будет через неделю, не знал никто.

— Плохие новости? — спросил Рейнар.

— Не самые плохие.

Я сложила лист и убрала в карман. Он не стал расспрашивать, хотя, вероятно, догадался, о ком речь. Фин отправился в сад собирать падалицу для свиней. Рейнар проводил его взглядом и произнёс:

— Почему он сказал, что вы не госпожа?

— Потому что ему восемь и он повторяет всё услышанное.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Я взяла корзину и направилась к сараю. Он пошёл следом.

— Мур — фамилия вашей маменьки?

— Да.

— Но не ваша.

Я остановилась. Он не спрашивал — утверждал. Вчерашнее «Мур — не вся моя история» оказалось для него не красивой фразой, а зацепкой.

— Вы тоже назвали не всю фамилию, — напомнила я.

— Поэтому узнаю приём.

— Значит, мы квиты.

— Я не сказал, что возражаю.

Рейнар взял корзину из моих рук и понёс к яблоням. На этот раз я позволила. Если он хотел получить признание в обмен на собственную тайну, ждать ему предстояло долго.

Днём стало душно. Тучи собирались над холмами, но дождь не начинался. Я работала в лечебнице, растирая сухие корни в порошок, когда со двора донёсся ровный стук топора. Сначала я не обратила внимания. Фин часто колол тонкие ветки для растопки. Потом вспомнила, что мальчик ушёл почти час назад.

Я вытерла руки о передник и выглянула в окно. Возле поленницы стоял Рейнар.

Рубашку он снял и повесил на изгородь. Вероятно, боялся порвать чужую одежду или просто изнывал от жары. Топор поднялся над его головой, блеснул и с сухим треском вошёл в чурбак. Полено раскололось с первого удара.

Я видела мужские тела прежде. Помогала при ранениях, вправляла плечо лесорубу, перевязывала ожоги кузнецу. В лечебнице нагота быстро становилась такой же будничной, как кровь или грязное полотно. В теле больного не было ничего неприличного: только мышцы, кости, кожа и место, которое следовало лечить.

Но Рейнар сейчас не был больным.

Он стоял под солнцем живой и сильный. Каштановые волосы потемнели от пота, на спине двигались мышцы, и уже стянувшиеся следы когтей казались лишь частью рисунка, начертанного на коже прожитой жизнью. Тонкие белые шрамы пересекали плечо и бок. Руки, державшие топор, были тяжёлыми, уверенными; при каждом ударе под кожей перекатывалась сила, которой он до сих пор пользовался осторожно.

Рейнар поднял очередное полено, поставил на колоду и провёл предплечьем по лбу. Потом размахнулся. Движение получилось точным и красивым не той жеманной красотой, которой любовались на портретах, а простой мужской ловкостью — так хорошо посаженный клинок входит туда, куда направлена рука.

У меня пересохло во рту.

Я должна была выйти и остановить его. Сказать, что он снова рискует ранами, отнять топор, проверить повязку. Вместо этого продолжала стоять за занавеской, понимая, что смотрю слишком долго, и всё же не находя сил отвернуться.

Он нагнулся за новым поленом. Взгляд скользнул по линии позвоночника, по поясу тёмных штанов, по сильным бёдрам. Внизу живота возникло незнакомое тянущее тепло. Оно испугало меня своей внезапностью и совершенно ясной причиной.

Мне хотелось прикоснуться к нему. Не проверить жар. Не сменить повязку. Просто положить ладонь на тёплую кожу и почувствовать, как под ней движутся мышцы.

Мысль была настолько неприличной, что я отступила от окна и задела локтем жестяную чашу. Та с грохотом упала на пол.

Стук топора прекратился.

— Элиза? — позвал Рейнар со двора.

— Всё хорошо!

Голос прозвучал выше обычного. Я торопливо подняла чашу, поставила на стол и уставилась на корни, будто могла продолжить работу. Пальцы дрожали. Самое разумное было остаться в лечебнице, пока лицо не приобретёт приличный цвет.

Дверь открылась. Рейнар вошёл, всё ещё без рубашки, с топором в руке.