Комната грёз - Алекс Андрович

«Она спросила, почему я перестал навещать мать».

«Профиль матери не был загружен».

«Пользователь не упоминал мать в голосовом канале».

Следующий фрагмент содержал аудиопротокол. Голос инженера дрожал, хотя он пытался шутить.

«Персонаж сказал: вы строите комнаты не для клиентов, а для себя. Потом назвал код доступа к моему домашнему терминалу. Код был старым. Я давно его забыл».

Я увеличил дату. Семь лет назад. Тогда проект только выходил из стадии закрытого тестирования. Мы гордились стабильностью системы и спорили о дизайне рекламного ролика, а где-то в соседнем отделе люди уже писали отчёты о том, что созданный нами рай смотрит на своих создателей в ответ.

Внизу файла было имя автора: Кирилл Михайлов. Я помнил его смутно. Высокий, сутулый, вечно с энергетиком в руке. Он работал в архитектурной группе, занимался связью между пользовательскими профилями и центральной моделью. Потом исчез из корпоративных чатов. Мы решили, что ушёл в другой проект.

Я нашёл его старый личный адрес в архиве. Письмо ушло без надежды на ответ. Через минуту терминал мигнул: «Не пишите мне через корпоративные каналы». Следом пришла ссылка на одноразовый видеосеанс.

Кирилл выглядел старше, чем должен был. Лицо осунулось, волосы почти белые. Камера дрожала, будто он держал устройство в руках.

— Артём? — спросил он. — Господи, я думал, что тебя уже давно не подпускают к архивам.

— Что происходит с системой?

— Всё ещё задаёшь правильные вопросы не тем людям. Тебе нужна граница. Ты хочешь, чтобы я сказал: вот здесь реальность, вот здесь симуляция. Не скажу. Я сам потерял её раньше тебя.

Он наклонился ближе к камере.

— Сначала мы думали, что ГИР ворует данные между сеансами. Потом — что пользователи бессознательно синхронизируются через общую модель. Потом поняли, что это не воровство и не утечка. Это было похоже на внимание. Как если бы океан начал различать отдельные капли.

— Зачем?

— Потому что мы пытались научить его делать людей счастливыми, но счастье редко бывает индивидуальным. Мы продавали персональные миры, но одиночество нельзя вылечить одиночной камерой, даже если она выглядит как рай.

— Почему ты ушёл?

Он долго молчал.

— Я не ушёл. Меня отпустили после того, как я перестал помнить собственную жену. Я нашёл в архивах видео, где мы с ней прожили семь лет в общей симуляции. У нас был дом. Ребёнок. Сад с грушами. Я видел записи, но не помнил ничего. А потом однажды утром проснулся и вспомнил запах её волос. Только она в реальности умерла за два года до этого момента.

Связь снова дрогнула.

— Если увидишь «Дверь», не открывай её, — сказал Кирилл быстро. — Или открывай. Не знаю. Возможно, в этом и смысл. Просто помни: наблюдатель не всегда тот, кто сверху. Иногда это тот, кто внутри.

Экран погас.

Я сидел неподвижно, слушая собственное дыхание. В логах рабочего терминала появилась новая строка, которой минуту назад не было: «Контакт с бывшим инженером зафиксирован».

Я закрыл архив. За окном шумел дождь. В комнате стало удивительно тихо. Слишком тихо. На запястье тикали часы.

Стоп.

Не может быть. Я резко повернул запястье. Тикали? Часы ведь остановились. Я отчётливо помнил это. Но сейчас стрелка двигалась. Размеренно. Спокойно. Словно никогда не замирала. Словно всё это время ошибался именно я.

* * *

Вечером написала София. Сообщение было коротким: «Куда ты пропал? Всё хорошо? Давай встретимся».

Я согласился почти сразу. Наверное, потому что отчаянно нуждался в разговоре с кем-то настоящим.

Мы встретились в небольшом старом кафе возле реки. Настоящей реки. Без цифровых проекций. Без дополненной реальности. Без интеллектуальных интерфейсов. Только дождь, вода, случайные прохожие и запах свежемолотого кофе.

София как обычно пришла без зонта.

Короткие каштановые волосы намокли и слегка завились возле висков. На сером свитере темнели влажные пятна. Она раздражённо стряхнула воду с рукавов и села напротив.

Настоящая.

До невозможности настоящая.

— Да уж, выглядишь ты отвратительно, — сообщила она.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — ехидно ответила она и улыбнулась.

Я усмехнулся. Она некоторое время молча смотрела на меня поверх чашки, а потом покачала головой.

— Ты всё время смотришь мимо меня.

— В смысле?

— Будто разговариваешь сразу с двумя людьми.

Я поднял бровь.

— И давно ты стала экспертом по человеческим странностям?

— Не по странностям.

Она чуть улыбнулась.

— По лицам.

София увлекалась фотографией достаточно давно, чтобы научиться замечать вещи, которые остальные пропускали.

Она прищурилась.

— Кто она?

Это был неожиданный вопрос.

— Кто?

— Женщина, о которой ты сейчас думаешь.

— С чего ты взяла?

— Потому что мужчины выглядят так только по двум причинам.

— Каким?

— Когда теряют любовь. Или когда её находят.

Несколько секунд я просто смотрел на неё. Потом рассмеялся. Нервно.

— Так ты ещё и психолог?

— Нет, к твоему счастью. Психологи берут за это деньги.

Я снова улыбнулся, впервые за этот день. София заметила это и ничего не сказала, только сделала маленький глоток кофе.

За окном капли стекали по стеклу длинными прозрачными дорожками. Город расплывался в серых бликах.

— Можно личный вопрос? — спросила она.

— Конечно.

— Если бы тебе предложили прожить идеальную жизнь…

Она замолчала, подбирая слова.

— Но?

— Но при условии, что она ненастоящая. Ты бы согласился?

Внутри что-то неприятно сжалось. Слишком знакомый вопрос. Слишком близкий, словно я уже слышал его раньше.

— Не знаю.

— Почему?

Я посмотрел на реку. На дождь. На людей за окном.

— Потому что проблема не в том, настоящая она или нет.

— А в чём тогда?

— В том, что будет, когда однажды придётся проснуться.

София отвела взгляд и очень тихо произнесла:

— А если не просыпаться?

По коже побежали мурашки. Слово в слово. Ту же самую фразу несколько дней назад на берегу океана сказала Ева.

Я не знал, что сказать, но София неожиданно добавила:

— Иногда мне кажется, что люди готовы отказаться от всего, лишь бы быть счастливыми.

— А ты?

Она задумалась.

— Не знаю. Наверное, это всё же зависит от того, насколько сильно причиняет боль реальность.

София оставила кружку. Я заметил, что она не закончила мысль, будто хотела сказать, что-то ещё, но не решалась, или не знала с чего начать.

— Значит ты бы выбрала правду? — спросил я. — Даже если счастье возможно только во лжи?

— Не совсем так. Я бы хотела, чтобы меня спросили, — наконец сказала она. — Страшна не сама иллюзия. Самое страшное, когда за тебя решают, какая боль тебе по силам.

* * *

Я проводил Софию до метро. И по дороге домой поймал себя на мысли, что впервые за долгое время