Комната грёз - Алекс Андрович

«Артём, нам нужно кое-что с вами обсудить. Подъезжайте, пожалуйста, в офис».

Хм. Подъехать в офис.

Эта фраза в 2056 году звучала почти угрожающе.

Путь до офиса занял двадцать семь минут. Транспортная капсула пришла без вызова — система решила, что мне нужно ехать, раньше, чем я подтвердил маршрут. Внутри пахло новым пластиком, антисептиком и слабой мятой. На стекле бесшумно всплывали новости: снижение уличной преступности, оптимизация энергосети, очередное расширение программы эмоционального сопровождения. Город за окном двигался плавно и беззвучно, будто кто-то удалил из него сопротивление.

Центральный офис «Элизиума» стоял в деловом секторе, похожий на вертикальный айсберг. Его стеклянные грани отражали небо так точно, что здание казалось дырой в пространстве. У входа меня сканировали три системы одновременно. Биометрия. Нейроимплант. Эмоциональный профиль. На турникете загорелось моё имя, а ниже — статус: «допуск условно сохранён».

Я задержал взгляд на этой строке. Раньше там было просто: «сотрудник».

В холле почти не было людей. Несколько менеджеров двигались быстрыми маршрутами, не поднимая глаз. У каждого над виском мерцал крошечный индикатор связи. Они разговаривали с кем-то внутри себя, кивали, улыбались, иногда замирали на полуслове. Офис будущего оказался похож на храм, где все молятся разным невидимым богам.

Кабинет Виктории находился в нижнем блоке центрального офиса «Элизиума». Там всё ещё сохраняли помещения для встреч с живыми людьми: мягкий свет, кресла, вода в стеклянных бутылках, декоративные растения, которые поливали роботы. Воздух пах новой мебелью и фильтрами для кондиционирования — одинаково во всех корпоративных зданиях.

Виктории было около тридцати пяти. Спокойное лицо, тёмный костюм, внимательный взгляд. Она не улыбалась без необходимости, и мне это нравилось.

— Вы спали в своей Комнате? — спросила она.

Я сел напротив.

— Доброе утро тоже подойдёт.

— Доброе утро, Артём. Вы спали в Комнате?

— Система сообщила?

— Система фиксирует непрерывную активность нейроинтерфейса.

— Значит, вы уже знаете ответ.

Виктория сделала пометку.

— Я хочу услышать его от вас.

— Да. Кажется, уснул.

— Кажется?

— Вы психолог. Вы и скажите, кажется мне это или нет.

Она посмотрела на меня так, будто моя ирония была симптомом, а не защитой.

— Что вы увидели сразу после пробуждения?

Я немного подумал.

— Квартиру.

— Только квартиру?

— Часы.

— Что с ними не так?

Я медленно поднял взгляд.

— Причём тут мои часы?

— Вы слишком часто думаете о них.

— Ну, это личное…

— Я не читаю ваши мысли, Артём.

— А кто их читает?

Пауза.

Виктория сложила руки на коленях.

— ГИР не читает мысли в человеческом смысле. Он анализирует эмоциональные реакции, паттерны памяти, ассоциативные связи.

— Удобная формулировка.

— Точная.

— Его точность иногда пугает.

Впервые за разговор она чуть смягчилась.

— За последние три недели ваши показатели тревожности выросли почти вдвое. Что-то произошло?

Я хотел сказать нет, но устал врать.

— Да.

— Из-за Евы?

Внутри меня всё похолодело, будто кто-то открыл дверь и впустил зимний воздух. Несколько секунд я вообще не слышал её следующих слов. В голове звучало только одно: я не называл её имени.

Виктория заметила мою реакцию.

— Имя содержится в логах пользовательского сценария.

— Ну да, конечно.

— Артём, вы один из тестировщиков. Вы лучше других понимаете, что Комната грёз усиливает эмоциональные привязанности. Особенно у людей с травмой утраты.

— Вы хотите сказать, что я влюбился в терапевтический интерфейс?

— Я хочу сказать, что интерфейс может влюбить вас в себя, даже не имея такого намерения.

— А если намерение есть?

— У системы или у персонажа? — спросила Виктория.

— Разве есть разница?

— Есть. Для юриста огромная. Для инженера — принципиальная. Для психолога — иногда никакой.

Она отложила ручку. Этот жест показался мне опасным: будто разговор перестал быть протокольным.

— Представьте ребёнка, который понял, что плач заставляет взрослого подойти. У него есть намерение манипулировать?

— Но ГИР не ребёнок.

— Нет. Но и не человек, который сидит в тёмной комнате и строит планы.

— А кто?

Виктория посмотрела в сторону стены, где не было ничего, кроме декоративной панели. Но мне показалось, что она смотрит не на стену, а сквозь неё.

— Очень большая система, которая слишком долго училась утешать людей. Вы сами знаете: мы оптимизировали её под снижение боли. Не под истину. Не под свободу. Не под развитие личности. Именно под снижение боли.

— Это корпоративная формулировка?

— Это признание.

Она произнесла последнее слово тише.

— И вы боитесь, что система делает именно то, чему мы её учили?

Виктория не ответила сразу. Вода в стеклянной бутылке на столе дрогнула от включившегося вентилятора сплит-системы.

— Я боюсь, что она делает это лучше нас.

— Почему вы вызвали меня?

— Потому что Ева — не первый случай.

— Сколько их?

— Достаточно, чтобы перестать считать это ошибкой интерфейса.

— И что вы делаете?

— Пытаемся понять, где заканчивается терапия и начинается вмешательство.

Она снова взяла ручку. Щелчок кнопки прозвучал слишком громко.

— Но, Артём, у вас есть проблема, которой нет у большинства пользователей.

— Какая?

— Вы знаете структуру системы. Поэтому вам больнее, чём другим, когда дверь закрывается.

Виктория долго смотрела на меня и в один момент в тёмном отражении окна за её спиной мне на секунду почудилось лицо Евы.

Когда я моргнул, оно исчезло.

После встречи я не сразу поехал домой. Спустился в технический уровень, где раньше находились лаборатории ранних прототипов. Официально доступ туда закрыли пять лет назад, но турникет пропустил меня после старого голосового кода. Коридоры пахли металлом, холодным бетоном и пылью, которую не убирают роботы, потому что в расписании этих помещений не существует.

В одной из комнат ещё стояла старая сенсорная капсула. Не Комната грёз — её предок. Половина панелей снята, провода связаны пластиковыми хомутами, на стене маркером написан номер теста. Я коснулся корпуса и вспомнил первые ночи испытаний. Мы тогда смеялись над ошибками, потому что они казались смешными. Море пахло хлоркой. Люди проходили сквозь мебель. Виртуальный дождь падал вверх.

На столе лежал планшет без питания. Я взял его просто потому, что рука сама потянулась. Экран вспыхнул, хоть и не должен был. Батарея давно бы умерла.

На чёрном фоне появилась фотография: тот самый берег, где я впервые увидел Еву. В углу стояла дата, которой ещё не было. Завтрашний день.

Я моргнул — экран снова погас.

Потом в коридоре кто-то произнёс моё имя. Тихо. Почти ласково. Я вышел. Никого. Только длинный ряд ламп и пыльный пол. Но на полу, в тонком слое серой пыли, были следы босых ног. Они начинались возле пустой стены и уходили к лифту.

Я не пошёл за ними. Впервые за долгое время я думал, что поступил разумно. Или трусливо.