Охотясь на злодея - Рина Кент

мне не стоит беспокоиться о месте Пахана еще десятилетия, и пока он жив, он пристрелит любого, кто посмеет сказать хоть слово о моих сексуальных предпочтениях, — он улыбается с чувством гордости. — Моя кузина Лидия тоже знает, как и ее родители, а также моя тетя по отцовской линии и ее муж. Вся моя семья в Нью-Йорке в курсе, что я отправился на самоубийственную миссию, чтобы спасти тебя, а тетя Карина назвала меня рыцарем в сияющих доспехах. Лидия хочет встретиться с тобой и лично проверить твои боевые навыки, чтобы понять, сможешь ли ты меня защитить, но не обращай на нее внимания. А мама и папа определенно хотят познакомиться с тобой поближе. Они могут приехать сюда, если ты не против, но давить я на тебя не буду.

Он говорит немного сумбурно, выпалив все это так, словно все это время ждал возможности высказаться.

— И еще кое-что, — продолжает он, заразительно улыбаясь и выглядя таким свободным и счастливым. — Я также расскажу своим друзьям, но хочу сделать это лично. Гарет уже знает и давно. Мы вроде как давали друг другу советы по поводу всей этой темы с влечением к мужчинам, и с этого все и началось. И на всякий случай тебя предупрежу, что он будет много над тобой прикалываться, но, думаю, это справедливо, учитывая, сколько всего о тебе мне наговорил Сайрус…

Он замолкает, вероятно, потому что я пристально на него смотрю. Его улыбка исчезает, когда он проводит рукой по волосам.

— Но опять же, никакого давления. Я понимаю, что это прозвучало как-то чересчур.

Я качаю головой.

— Вовсе нет. Я просто удивлен, что ты пошел на это.

Его брови сходятся на переносице в этом печально известном хмуром взгляде Вона, и я ненавижу себя за то, что испортил ему настроение, но затем он вздыхает.

— Я понимаю, почему ты так себя чувствуешь.

— Понимаешь?

— Да. Я всегда старался держать дистанцию между нами, отбивался от любых твоих попыток или предложений сблизиться, и даже называл нас временными. Логично, что ты относишься к этому с осторожностью, но я хочу, чтобы ты знал: я больше никогда так не поступлю, малыш. Прости, что мне нужно было сперва испытать страх тебя потерять, чтобы наконец прийти в себя.

— Я бы умер тысячу раз…

Он кладет ладонь мне на рот, его рука дрожит.

— Не говори так.

Я улыбаюсь в его ладонь, но от этого он хмурится только сильнее.

— В тот момент, когда я увидел тебя, обмякшего на полу без сознания, вся моя жизнь пронеслась перед глазами, и она была полна сожалений, – всего, что я должен был сделать для тебя, чтобы ты не оказался там. Я чувствовал, что подвел тебя, когда был нужен больше всего, и я никогда, слышишь, никогда больше не позволю никому причинить тебе боль.

Я медленно убираю его руку от своего рта, чтобы не вызвать слишком сильную боль.

— Единственный человек, способный причинить мне боль, – это ты. А эта боль – физическая. Она ничего не значит.

— Для тебя, может быть, нет, но не для меня. Боже, я хочу убить твоего отца.

— Не уверен, что это возможно, — я вздыхаю. — Я много раз уже думал о том, чтобы убить его, избавить себя и Алю от его жестокости, но так мы лишь станем мишенью для его приспешников в Чикаго. Почти все на его стороне, даже если Лукас пытается переманить их к себе. Да и он далеко не самый лучший вариант, поскольку мы с Алей ему никогда не нравились. Так что он избавился бы от нас, чтобы точно быть уверенным, что никто ему не помешает.

— Должен же быть какой-то способ, — задумчиво произносит он.

— Обожаю, когда ты строишь коварные планы, малыш.

Его губы приоткрываются, затем он прикусывает уголок нижней губы.

— Ты снова назвал меня малышом.

— Ну, ты мой малыш, Mishka, — я прикасаюсь к его лицу, полный решимости получить хотя бы поцелуй. К черту мое еле живое тело. По-хорошему мы вообще сейчас должны трахаться самым грязным образом из всех возможных. Просто к слову.

Стук в дверь разрушает момент. Вон прочищает горло и отстраняется, оставляя меня чертовски опустошенным, но по крайней мере не встает.

— Войдите.

Высокий, широкоплечий парень заполняет дверной проем так, словно владеет этим чертовым домом, и, судя по костюму-тройке, который сидит на нем как влитой, вероятно, так оно и есть. Все в нем резкое, – от чисто выбритого подбородка до того, как эти очки без оправы идеально ровно сидят на его носу. От него исходит аура лоска и безжалостности. Тот тип мужчин, кто может приказать кого-то казнить, а потом лишь поправить запонки. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: этот человек может получить желаемое, даже разговаривая шепотом. Он просто существует, и все в комнате выстраиваются по струнке.

И все же он тепло улыбается Вону и говорит по-русски:

— Не помешал, Zolotoy?

— Нет, вовсе нет, — говорит Вон и указывает на меня. — Дядя, это Юлиан. Юлиан, это мой дядя Антон.

Я сдерживаю улыбку, потому что дядя Вона называет его «Zolotoy», что очень ему подходит.

— Приятно познакомиться, сэр. Спасибо, что позволили мне остаться, — я пытаюсь сесть, но Вон останавливает меня.

— Лежи, Юлиан.

— Я просто хочу правильно поздороваться с твоим дядей.

— Не двигайся. Он поймет, — он смотрит на Антона, который просто стоит и улыбается. — Верно же?

— Верно, — говорит он с акцентом по-английски.

— Я могу говорить по-русски, так что нет необходимости переходить на английский, — говорю я. — И по-кабардински тоже. Хотя и не так хорошо. Давно на нем не разговаривал.

— На Кабардинском? — спрашивает Антон, и Вон приподнимает бровь. Да, мы с ним не особо вдавались в подробности наших родословных, потому что я старался по-максимуму использовать все время с ним, чтобы трахаться.

Я рассказывал ему о происхождении моей матери и моего деда, но не упоминал о языке.

— Мамина семья родом из Кабардино-Балкарии. Их можно даже отнести к аристократической семье, из которой исторически происходило много благородных воинов и богатства. Баишевы, если вы когда-нибудь слышали о них.

— Слышал, — судя по голосу, Антон впечатлен. — Кто-то из них еще жив?

— Нет. Отец, – абсолютное ничтожество, – унаследовал