За секунду до любви - Вирсавия Вайс

А её плечи трясутся, и я понимаю, что она плачет, но не понимаю почему.

— Маленькая? Я сделал тебе больно? — да твою мать… Она же у меня беременная, а я набросился на неё, как ненормальный, на хер ни черта не соображающий от своей звериной похоти. — Малыш, не молчи!

И она поднимает голову. Огромные, заплаканный глаза, мягкие дрожащие губы, красные щёки и кончик носа. И слова, от которых я глохну.

— Я так тебя люблю, Соболев.

И всё… И я снова дикий, и снова мне её мало, и снова толчками до самого дна, врываясь в неё, когда она уже стонала на каждый толчок, встречая его на полпути, царапала мою спину, и её срывающийся горячий шёпот, от которого меня колотило и вообще разметеливало:

— Давай… ну давай же… ещё… Господи. Да! Соболев, если ты сейчас остановишься, я… я не сделаю тебе минет, ты слышишь?

Маленькая стерва. Она даже не представляла, что делала со мной, что сейчас творилось у меня в душе, я был готов её прибить за всё то, через что я прошёл, вернувшись домой, когда понял, что она ушла, но ещё сильнее за то, когда увидел, что она беременна, и собиралась от меня это скрыть. И сейчас мне было важно услышать это от неё, услышать так же, как и это грёбаное «ДА».

— Скажи... — прошипел я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Скажи, чья ты?

Она лишь закинула голову назад, обнажив горло, и издала звук, среднее между рычанием и плачем. По её телу снова прошла волна, она замерла, словно застыв на своей вершине, и резко сжалась вокруг меня в оргазме, судорожно и мощно, выжимая из меня все силы. Но я не остановился. Не мог. Перевернув её на живот, грубо вдавив в матрас, вошёл снова сзади, ещё глубже. Её крик утонул в подушке, она комкала руками простыни, собирая их в кулаки, поднимая попку навстречу моим толчкам.

— Дан... — рваным криком, на изломе. На закусанных, зацелованных губах, горячим воздухом. — Дааан…

Схватив её за волосы. Собирая их в кулак, я заставил её выгнуть спину, задрав голову, делая проникновение ещё глубже, до боли, до полного проникновения. Чтобы яйца бились о мокрые складки. Подтянув её к себе, обхватил рукой под грудью, чувствуя, как под ладонью колотится её сердце. Мои губы прижались к ее шее, к тому месту, где бешено бился пульс под тонкой кожей. Её вкус на моих губах — соль, пот и что-то такое, от чего кружилась голова. Вкус своей женщины. Своей во всех отношениях.

— Никто, — хрипел я, врываясь в ее плоть, вбивая в нее каждое слово очередным жестким толчком. — Никто больше к тебе не прикоснется. Ты поняла? Никто. Ты моя. Моя жена. Моя маленькая сучка. Моя...

Она дрожала, ее тело уже было на грани, но я не давал ей кончить снова, замедляя движения, доводя до исступления. Снова и снова останавливаясь на краю пропасти.

— Ты выйдешь за меня замуж. — процедил я, обхватив ее за горло, не сдавливая, просто чувствуя в каждой пульсации её вен жизнь этой безумной бестии под своей ладонью.

— Нет... — выдохнула она, улыбаясь, выбешивая меня. Заставляя сжимать пальцы на её шее ещё сильнее.

— Выйдешь… — прищурившись, оскалился. Наклоняясь ниже. Кусая её за шею, подкладывая руку под тугой животик, поднимая, заставляя встать на коленки.

— Мамочка… — тихий всхлип и нервное движение руки, которая легла мне на бедро, удерживая, контролируя мои движения. Но моя ладонь уже нашла её складочки, раздвигая их, находя твёрдый пульсирующий комочек и сжимая его пальцами.

— Ооо… — запрокинув голову, она закатила глаза, закусила покусанные губы и выгнула спину, чувствуя приближение нового экстаза, который уже дрожью прокатывался по её телу.

Я ускорился. Грубо, безжалостно, зная все её самые чувствительные точки. Ее тело затряслось в новой, еще более мощной волне. Ее крик был беззвучным, ее пальцы сжали простыню так, что побелели костяшки.

И только тогда, когда ее сознание уже поплыло, а мое собственное тело готово было взорваться, я наклонился к ее уху и прошептал, вкладывая в слова всю свою ярость, всю свою боль, всю свою одержимость ею:

— Все равно скажешь «да». Я не отступлю. Ты слышишь меня, маленькая стерва? Ммм… Твою мааать…

Огненная волна до боли, до сжатых в судороге пальцев, когда по хер на всё, лишь бы чувствовать, как семя тугими толчками наполняет её. Как я рычу, врываясь резкими ударами в её горячую тугую, ласкающую меня плоть, кончая с ее именем на губах, с темными звездами перед глазами, вдавливая ее в матрас всем своим весом.

— Стэф… Детка…

Мы лежали, тяжело дыша, переплетая пальцы, вслушиваясь в свою тишину, пропитываясь друг другом. Передышка. Всего лишь передышка, потому что я хочу, чтобы звёзды в её глазах качались всю ночь, чтобы всю ночь единственными звуками, наполняющими эту комнату, были наши стоны и крики, чтобы утром у неё не осталось уже выхода, чтобы она приняла это, и чтобы…

— Да…

Тихо. Так тихо, что это, наверно, бред. Я, скорее всего, тупо уснул, и мне снится сон, тот самый, где розовые единороги, и где сбываются мечты. Потому что она не может вот так просто. Без своих выебонов, сказать это самое «да», как и не может… Ох, ёёё… Охереть… Походу, может. Ведь это же ведьма… И теперь уже моя ведьма, полностью моя.

Глава 66 Стэф

Я сидела в кровати, поджав под себя ноги, и… Ненавидела его. Интересно, и с чего бы это? А с того…

— Я сказала это не подумав. — бубнила я, чувствуя, что всё тело ноет.

По нему словно асфальтоукладчик проехал. А между ног… Мама дорогая, я и сидела по-турецки только по двум причинам? Во-первых, чтобы проветрить, а во-вторых… Мне тупо ножки было даже не свести вместе. И было такое ощущение. Что я их не сведу никогда, так и буду всю жизнь ходить в расшпиперку. Он не слезал с меня всю ночь. Это, конечно, мило, что весь обскучался, но мне-то что теперь делать с его скучаниями.

— Кукла, а ты вообще что делаешь, подумав? — хмыкнул он, заходя в комнату, вытирая голову полотенцем.

Ох ты ж ё моё! По совершенному телу стекали капельки воды. Мокрые чёрные взъерошенные волосы, идеально выбритые щёки и подбородок и… Н-да-а-а… И за что мне Дед Мороз такой подарок подкатил, хрен поймёшь. Прямо под ёлочку, всего такого охеренного товааарища капитааана, которого я вроде