Сгорая от любви - Рокиа

— Ч-что произошло?

— Это мы у тебя должны спросить! — отзывается Нанук. — Ты грохнулась в обморок, едва эти двое вышли из гостиной. Алази сгребла тебя на лету, как регбийный мяч, и уложила на диван. Вызвать врача?

Я прикладываю ладонь ко лбу — капли пота смачивают пальцы.

— Я в порядке, не нужно, — шепчу я едва слышно совсем неубедительным голосом.

— Без обид, но выглядишь ты как девица, из которой только что выпил всю кровь вампир, — парирует он.

Алази упирает руки в бока:

— Я говорила ей это еще в машине, но она и слушать не стала! Прежде чем уйти, ты покажешься врачу, возражения не принимаются.

Жар сжигает меня изнутри до такой степени, что кислород испаряется, затрудняя дыхание, но, похоже, это замечаю только я.

— Здесь не жарко?

— Нет, ты единственная, кто потеет так, будто сидит в турецкой бане. — Нанук протягивает мне стакан холодной воды. — Пойду наверх, позову врача. — Он уходит, скрываясь из виду.

Я осушаю стакан одним махом, но огонь разгорается внутри меня, и сердце бьется о грудную клетку, словно пытаясь вырваться из тела.

Я поднимаюсь на ноги и провожу ладонью по шее:

— Мне нужно глотнуть воздуха, — с трудом выдавливаю я на полувдохе.

Она кивает:

— Слушаюсь. Возьму куртки и выйду к тебе. — Она направляется к коридору.

Я иду самым коротким путем, открываю заднюю дверь гостиной, ведущую в сад, и отдаюсь во власть ледяного ветра. Холодный воздух сталкивается с пожаром, бушующим во мне. Меня тут же накрывает облегчением, и я наполняю легкие кислородом, сделав долгий вздох. Я глажу себя по щекам, температура спадает, оставляя после себя сотни мурашек.

— Что со мной такое?.. Серьезно, я не понимаю… — мурлычу я сама себе. — Что со мной происходит?

— Я не знаю. Ты мне объясни. — Женский голос, сладостный и неторопливый, доносится до моих ушей.

Но я не могу шевельнуться: острое лезвие касается основания моей шеи, парализуя меня. Ноты жасмина наполняют воздух вокруг, и тысячи мыслей наплывают одна на другую.

— К-кто ты такая?

— Ты меня не помнишь? Твою подругу Анну так легко забыть, Лавиния?

Глава 27

Я чувствую, что бы я ни сделал,

отец обречен ненавидеть это.

Нет способа для сына быть любимым отцом, который его не желал.

Не имеет значения, насколько сильно я пытаюсь угодить ему.

Он меня ненавидит.

— Дневник Эдоардо

Королевство Америка

Вирджиния

Я открываю ящик под раковиной, беру лак и брызгаю на пряди, которые отказываются лежать ровно. Провожу щеткой справа налево — сначала медленно, затем частыми, ритмичными движениями. Кожа на голове горит, но я не останавливаюсь. Смотрю на свое отражение в зеркале, и это напоминает мне стеклянную вазу, покрытую сетью трещин, но всё еще сохраняющую форму. Хватило бы лишь порыва ветра или легкого касания, чтобы она разлетелась в прах.

— Вирджиния.

Я поднимаю глаза. В зеркале я вижу Терезу, застывшую у дверного косяка. Я откладываю щетку и завязываю волосы в пучок на макушке. Как долго она стоит здесь и смотрит на меня? Золотая булавка у неё на груди — символ дворцового траура — отбрасывает яркий блеск, резко контрастирующий с печалью, иссушающей её лицо.

Она хмурится:

— Ты же делаешь себе больно…

— Я просто расчесывалась. Ты слышала стражника: по приказу Его Высочества я должна срочно явиться в его кабинет.

— Я слышала, но ты не должна сегодня работать. Ты не в том состоянии… И потом, ты забыла, что сказал врач?

— Нет, но я всё равно должна исполнять свои обязанности. — Я убираю лак на место и закрываю ящик.

— Вирджиния, ты не в порядке, — шепчет она с дрожью в голосе.

Я беру булавку со полки и вонзаю её в ткань формы на уровне ключицы:

— Я в порядке.

Тереза подходит и становится рядом со мной:

— Ты видела себя в зеркале? Ну давай, посмотри на себя.

Я перевожу взгляд на свое отражение: запавшие щеки, покрасневшие глаза и темные круги, которые не способен скрыть ни один консилер.

— Я не спала. — Я отворачиваюсь и делаю шаг к выходу, но она хватает меня за руку и останавливает.

— Ты нашла тело Габриэля, ты была последней, с кем он говорил, и вся твоя реакция с тех пор — лишь это глухое молчание. Ты не плакала и не обронила ни слова. Очевидно, что ты не в порядке!

— Я не могу останавливаться, Тереза. Если я остановлюсь, я начну думать, а если я начну думать… — Слова замирают у меня на губах, ком сжимает горло, и, прежде чем развалиться на куски у неё на глазах, я снимаю её ладонь со своей руки: — Король ждет меня, я не могу опаздывать.

Я прохожу мимо неё и покидаю комнату, не добавляя больше ни слова.

Выхожу из корпуса слуг, и с каждым шагом пустота в моей груди ширится, разрастаясь и удушая меня. Я пересекаюсь с другими служанками: золотые булавки блестят на их форме, но лишь сильнее подчеркивают лица, изнуренные горем, которому я не могу позволить себе уделить ни секунды. Пятеро стражников, зверски убитых… и королевство чтит их память золотыми булавками и речью, полной обещаний о мести. Спазм сжимает мой желудок. Я делаю вдох носом и выдыхаю ртом. Притворяйся, Вирджиния.

Главные ворота охраняются армейскими солдатами. Я достаю из кармана пропуск и предъявляю его.

Один из них кивает:

— Проходи.

Я киваю, вхожу и поднимаюсь по парадной лестнице, ведущей к покоям Короля. Коридоры кишат вооруженной до зубов королевской гвардией. Они контролируют каждый угол бдительными, цепкими взглядами. На них тоже приколоты золотые булавки у самого сердца. Никто при дворе не имеет права остановиться. Каждый должен идти вперед и демонстрировать преданность — совсем как пешки на шахматной доске. Я прохожу мимо молодого стражника: его взгляд устремлен в пустоту, но стоит мне опустить глаза, как я замечаю побелевшие костяшки, сжимающие рукоять пистолета. Притворяйся, Вирджиния.

Я обхожу его в тишине, подхожу к дверям кабинета. Личная охрана узнает меня и пропускает. Я стучу в дверь.

— Войдите. — Я узнаю голос королевского советника.

Я опускаю ручку и вхожу, закрывая за собой дверь. Эдоардо сидит за письменным столом, очки спущены на переносицу, и скрупулезно изучает карту, расстеленную перед ним. Советник стоит справа от него с блокнотом в руках и не моргнув глазом делает пометки. Я низко кланяюсь, затем отхожу в тень возле книжных стеллажей.

— Государь, мы усилили внутреннюю безопасность и заблокировали все