Искушающий яд - Рина Кент

слишком сильно любила и, возможно, слишком легко выходила из себя, что, думаю, безумно раздражало отца — отсюда и развод. После него он купил ей особняк, чтобы мы жили там вдвоем, недалеко от поместья Армстронгов.

Но он был слишком большим для нас, а мама, как и я, была мечтательной натурой, склонной к одиночеству и злоупотреблению вином. Теперь-то я понимаю, что она просто была алкоголичкой. Люди первым делом с утра пьют кофе, а она выпивала бокал вина.

А поскольку мама очень просто могла почувствовать себя одинокой, у нас дома постоянно толпились ее какие-то друзья — художники, режиссеры, французские светские львы. Она обожала быть в центре внимания и вести светскую жизнь, даже если никому до нее не было дела.

Наверное, в этом мы с ней похожи. Что грустно, на самом деле.

Мои воспоминания о маме барахтаются где-то между веселыми прогулками по магазинам, посиделками у озера, когда она курила, а мы ели и кормили уток, и попытками научиться засовывать пальцы ей в горло, чтобы ее вырвало.

Я так ненавидел ощущение ее горла на своих пальцах. Знал, что за этим склизким, влажным рвотным позывом последует только запах блевотины и жалкое зрелище ее заплаканного лица.

Но, по крайней мере, у меня была мама.

Она все повторяла: «Твой папа больше не живет с нами, потому что мы не такие, как он. Он не может справиться с такими красивыми людьми, как мы, но не волнуйся, mon petit trésor20, я никогда тебя не брошу».

И я верил ей. Верил, что мы есть только друг у друга.

Но это было враньем.

После отца у мамы было несколько ухажеров — возможно, из жалкой попытки отомстить ему, но они никогда не были достаточно красивыми, достаточно богатыми или просто… достаточными. В этом и заключалась мамина проблема — ей всегда было мало.

В основном эти хахали надолго не задерживались, и я даже не помню их имен или лиц.

Кроме одного.

Его звали Клод Лавуа.

Он был для мамы кем-то вроде постоянного бойфренда. Работал в финансовой сфере в качестве партнера в фирме по управлению капиталом и очень много говорил о чужих деньгах.

И маме это нравилось. Но еще больше ей нравилась вновь обретенная роскошная жизнь и привилегии, которые она потеряла после развода. Клод часто говорил ей, что она заслуживает гораздо большего, чем то, что давал ей отец.

Он был высоким, с хорошей внешностью и телом фитнес-тренера. Говорил вкрадчивым голосом, носил правильную одежду, произносил правильные слова и ел правильную еду.

Но он мне никогда не нравился.

При нашей первой встрече, когда мама привела его к нам домой, в его тусклых карих глазах было странное выражение. Он смотрел на меня совсем не так, как другие ее ухажеры. Те либо проявляли полное безразличие, либо фальшивый интерес; один из них даже пытался строить из себя заботливого папашу.

Но только не Клод.

При первой же встрече он даже не пытался ломать комедию. Он просто оценивал меня.

После этого рядом с ним мне становилось… страшно, и я сам не понимал почему.

А вот мама его обожала. Она была с ним счастлива, и все ее друзья перед ним лебезили. Он был очаровательным и привлекательным, ему доставались всеобщее внимание и доверие.

Но не мои.

Я просто ненавидел, когда он меня касался. Его рука слишком долго лежала на моем плече, или он пытался усадить меня к себе на колени, когда мамы не было рядом, отчего у меня возникало мерзкое ощущение.

Когда он вроде как переехал к нам, я закатил истерику и сказал маме, что хочу вернуться к отцу. Она напилась и начала рыдать.

— Ты совсем как твой папаша, Престон! Ты стал таким же бесчувственным, как и он. У тебя хватит духу бросить мамочку совсем одну?

Нет, духу у меня так и не хватило.

К тому же, отец в то время встречался с одной бесячей дамочкой, и я думал, что буду ему обузой.

Он никогда не предлагал мне переехать к нему, поэтому я верил, что он действительно бросил нас, как и говорила мама.

Все эти годы я думал, что, наверное, должен был тогда настоять на своем. Когда Клод переехал к нам, мне следовало съехать.

Потому что именно тогда все и началось.

Его случайные прикосновения становились все навязчивее, и он часто заходил в мою комнату, пока я делал уроки.

Сжимал мои плечи и прижимался сзади. Убирал волосы с моих глаз и говорил, что я такой хорошенький. Как милая маленькая девочка.

От этого меня тошнило.

Но я ничего не говорил маме, потому что до жути боялся, что она снова начнет рыдать или скажет, будто это из-за меня она вечно такая грустная и несчастная.

И что она бросит меня, как отец.

Поэтому, когда Клод пробирался ко мне в комнату по ночам, когда я слышал тихий скрип двери и половиц под тяжестью его шагов, я до крови кусал губы. Когда он трогал мое лицо и издавал эти мерзкие звуки, я притворялся спящим.

Когда он шептал: «Ты такой чертовски красивый, Престон», пока мое лицо было измазано горячей липкой спермой, а мои губы дрожали, но я их не разжимал.

— Ты ведь помолчишь ради меня, да? — он вытирал мое лицо пальцами, которые обжигали кожу везде, где ее касались. — Это твое личико виновато, что я не могу сдержаться.

После этого Клод приходил ко мне в комнату каждую ночь больше месяца подряд.

Он дрочил на меня, иногда заставлял сосать его член, а потом кончал мне прямо на лицо.

Всегда.

Я не мог дышать. Не мог двигаться. Все, что мне оставалось — делать вид, будто это происходит не со мной. Я улетал к звездам на потолке своей комнаты и оставался там, наблюдая за тем, как мою сломанную версию насилуют, пока она задыхается.

— Тш-ш, Престон.

— Молчи, Престон.

— Не говори мамочке, ладно? Она возненавидит тебя, если ты разрушишь ее счастье, и бросит точно так же, как твой папочка.

— Родители тебя не любят, Престон. Ты родился только потому, что им был нужен наследник.

— Я люблю тебя, Престон. Я единственный, кто когда-либо тебя любил. Ты ведь это понимаешь?

— Ты сам во всем виноват.

— Я ведь не делаю тебе больно, видишь? Хотел бы я тебя трахнуть, да не стану так портить. Просто учу тебя доставлять мне удовольствие. А пока ты немного не подрастешь, я буду продолжать представлять твое смазливое личико,