Искушающий яд - Рина Кент

Именно поэтому я творил все возможное и невозможное, лишь бы привлечь его внимание. Драки, убийство, саботаж, поджоги. По крайней мере, пока он меня наказывает — значит, ему не все равно.

Пиздец как хреново, правда, но, как ты теперь знаешь, со мной все пиздец как хреново. Просто до ужаса.

Я настолько конченный, что крушу чужое эго на льду (или за его пределами), потому что представляю на их месте Клода. Мне доставляет огромное удовольствие видеть, как таких же высокомерных ублюдков, как он, ставят на место.

Что специально калечу себя, лишь бы почувствовать себя живым. Без боли мне трудно существовать в моменте.

Вот почему я ни черта не понимаю, что ты во мне нашел, Маркус.

Как… ты можешь постоянно смотреть на меня этим нежным взглядом? Как у тебя на лице автоматически появляется эта теплая улыбка просто потому, что я рядом?

Как ты можешь радоваться мне, когда я едва собираю себя по кусочкам?

Я не понимаю этого. Просто не понимаю.

Ты должен быть с кем-то полноценным, а не с теми сшитыми в стиле Франкенштейна кусками меня, которые я каждое утро собираю воедино, чтобы притворяться нормальным.

А притворяюсь я часто. Очень часто.

Притворяюсь самым красивым, самым шикарным парнем на земле с самым здоровым членом, хотя на самом деле эта красота вызывает у меня отвращение.

Клод и тот учитель постоянно называли меня хорошеньким.

И я НЕНАВИДЕЛ это. Презирал свою смазливость, потому что вместе с ней приходили только мерзкие прикосновения и удушье.

Я думал, что если бы не был таким смазливым, ничего бы со мной не случилось.

Делаю вид, что мне нравится, когда хвалят мою внешность, но на самом деле у меня от этого мурашки по коже. Я смотрю в зеркало и натягиваю улыбку, хотя все, чего мне хочется — это разбить чудовищный образ, смотрящий на меня в ответ.

Потому что это все, что я вижу — уродливого монстра со сломанным черепом и выпученными глазами. Демона, который занял место моего детского отражения.

Тогда я позволил Клоду убить меня настоящего.

Позволил ему отнять все, когда трусливо перестал сопротивляться, и теперь застрял с этой собственной тенью. С кем-то, у кого красивая оболочка, но гнилая начинка.

И я… не хочу, чтобы ты видел эту мою сторону, Маркус. Никогда.

Иначе ты возненавидишь или бросишь меня, а я этого не переживу.

С семи лет я в совершенстве овладел искусством забывать и делать вид, будто все в порядке.

Ну и что с того, что меня подвергли сексуальному насилию? Такое случается со многими другими людьми, и порой в их случаях все куда хуже. Я НЕ какой-то особенный. Я приказывал себе сжать зубы и быть мужиком. Говорил себе не быть слабаком и перестать тонуть в своих чувствах или жалеть о том, что не смог дать отпор.

Все закончилось, и я вырос, проводил лучшее время в своей жизни, играя в хоккей и устраняя других игроков.

Я ненавидел саму мысль об уязвимости во время секса, поэтому связывал девчонок и трахал их исключительно на своих условиях. Это было круто, и со мной все было в порядке.

Но потом появился ты, и в порядке я больше не был.

Потому что на самом деле я обожаю уязвимость в сексе. Не думаю, что дело в поле, — дело во власти, и мне нравится отдавать ее. И я даже не подозревал об этом, пока ты впервые не зажал меня в том штрафном боксе.

Я даже представить не мог, насколько исцеляющим может оказаться наслаждение тем, что разрушило мою жизнь, когда знаешь, что у тебя есть власть в любой момент это остановить.

Но я бы ни за что не смог признаться тебе в этом вслух, потому что для меня это никогда не было просто сексом, Маркус. С самого начала наши встречи были пугающими откровениями и устрашающей потребностью в глубокой связи.

Ты увидел мои сломанные осколки и все равно остался, и я хотел этого, но мысль о том, что однажды ты уйдешь, наводила на меня ужас. Поэтому мне пришлось оттолкнуть тебя раньше, чем ты оттолкнешь меня.

Пришлось бросить тебя раньше, чем ты бросишь меня.

Даже если это причиняло боль.

Даже если… я на самом деле не могу держаться от тебя подальше.

Я мог притворяться, но ты постоянно воскрешаешь ту версию меня, которую я, как мне казалось, давно убил.

Которая хочет бороться, исцеляться, перестать пытаться кровью заполнить дыру внутри.

Иногда я ненавижу тебя за это, но эта ненависть быстро уходит. Просто надеюсь, что я не настолько сильно тебе противен.

Но ничего страшного, если с этой надеждой я опоздал — знаю, что был тем еще ублюдком, и не собираюсь оправдываться.

Когда ты получишь это письмо, меня уже запрут в психушке с врачами отца.

Потому что я снова упомянул имя доктора Дюре при отце.

Доктор Дюре была моим психотерапевтом со дня смерти мамы. Но ее не существует.

Я однажды заговорил о ней, когда мне было одиннадцать, после чего меня всевозможными способами обследовали. Я, кстати, забыл об этом, что, в общем-то, нормально. У моего мозга есть привычка удалять какие-то воспоминания по собственному желанию. Доктор Фенвик (этот настоящий, клянусь) называет это защитным механизмом.

Эти игры разума настолько засрали мне мозги, что сыграли злую шутку уже со мной.

Вернее, с моей головой, как одна из тех звезд на потолке моей детской спальни.

Она похожа на маму и носит ее девичью фамилию, потому что мне нравилось думать, будто я разговариваю с матерью.

Я часто забываю, что она лишь плод моего воображения, и сегодня вечером вслух жаловался на нее. Отец услышал мое нытье, и ему пришлось вмешаться. Теперь мне выписали талончик в психушку.

Я еще и про Ленина сказал. Правую руку отца, который избивает меня по его поручению.

Прозвучит безумно, но, кажется, его тоже не существует. Потому что на днях я видел записи с камер видеонаблюдения, и, судя по всему, я сам спустил себя с лестницы, когда думал, что меня избивает Ленин.

Больше копаться в этом не стал, потому что и так понятно, что его тоже не существует.

У меня настолько беда с башкой, что я выдумал двух совершенно воображаемых людей, чтобы они заняли места мамы и папы в моей жизни.

Разве ты не рад, что избавился от такого психа еще