Искушающий яд - Рина Кент

Глава 36

Престон

Fais dodo, mon petit trésor,

Maman veille, même quand il fait noir.

Ferme les yeux, garde bien ton ciel,

Si je pars, je serai dans tes ailes.

DORS, mon cœur, oublie les voix,

Quand tu trembles, pense seulement à moi.

Si demain je ne suis plus là,

Dans tes rêves, je te prendrai dans mes bras.

Мама?

Я моргаю, и ее мягкое лицо становится четче. Она похожа на доктора Дюре с ее нежными чертами лица и высокими скулами, каштановыми волосами и тонкими губами.

Ее руки крепко обнимают меня, пока она покачивается взад и вперед, поглаживая меня по спине. Ее хрупкий голос продолжает петь мне колыбельную.

Это та самая ночь, когда она меня бросила.

Она и тогда так сильно дрожала? И ее голос тоже?

Возможно ли, что я был настолько поглощен чувством безопасности, что вычеркнул из памяти воспоминание, насколько сильно она боролась, чтобы остаться на плаву?

А колыбельная все звучит и звучит. Но слова теперь другие, отличаются от тех, что она часто пела мне перед сном.

Почему я тогда этого не заметил?

Французские слова просачиваются в мою голову, словно струйки дыма, и их смысл медленно разрывает меня на части.

Спи, мой ангел, засыпай,

Мама рядом, так и знай.

Закрывай скорее глазки,

Даже вдали — я рядом в сказке.

Спи, мое сердце, забудь шум чужой,

Если дрожишь — в мыслях будь лишь со мной.

Если завтра не приду,

В снах тебя я обниму.

Мое горло сжимается, когда до меня доходит смысл двух последних строчек. Она прощалась?

— Мама… — хриплю я, протягивая руку к ее изможденному лицу. — Не бросай меня.

— Mon chou21, любовь моя… — она гладит меня по волосам, ее глаза блестят в тусклом свете. — Мамочка была такой плохой мамой. Мне так жаль.

— Нет… нет… я люблю тебя, мама.

— Я тоже тебя люблю, trésor. Ты вырос таким красивым молодым человеком, — она целует меня в лоб, ее губы дрожат на моей коже. — Я так горжусь тем, какой путь ты прошел. Что ты не последовал за мной. Все эти годы ты выживал лучше, чем я, Пресси. Ты намного сильнее меня. Надеюсь, ты знаешь это, мой милый мальчик.

— Нет, я такой слабый, мам.

— Неправда. Слабая только я. Мне было так больно, что я решила уйти, а ты решил остаться, несмотря на боль. Ты настоящий боец, mon petit22.

Мое горло сжимается, в носу щиплет, а на глаза наворачиваются слезы.

— Но ты не можешь остаться ради меня?

— Тебе станет только хуже, если я останусь, Прес.

— Тогда возьми меня с собой.

— Нет. Так много людей тебя ждет, mon amour23, — она крепко обнимает меня, продолжая петь на французском.

Спи, мое сердце, забудь шум чужой,

Если дрожишь — в мыслях будь лишь со мной.

Если завтра не приду,

В снах тебя я обниму…

В снах тебя я обниму…

Я открываю глаза, и первое, что замечаю — это отсутствие теплых рук, обнимающих меня.

Затем жгучую боль, расползающуюся по груди и проникающая до самых костей.

Язык кажется таким тяжелым во рту, а на вкус как наждачная бумага. В глазах мелькают вспышки света, и я тихо стону.

Это ад что ли?

Голова чугунная, в ней проносятся все варианты, которые могли привести к моей смерти.

В памяти всплывают обрывки воспоминаний, рваные и искаженные.

Шумы, крики ибах, бах, бах …

— Престон… малыш… пожалуйста…

Я сглатываю, резко поднимаясь, а затем стону, когда боль взрывается во всем теле.

Блять.

Маркус.

В мои последние минуты меня держал Маркус, да?

Блять.

Что я наделал?

Или у меня были галлюцинации? Неужели я так отчаянно хотел увидеть его в последний раз, что все это выдумал?

Твердые, сильные руки толкают меня обратно.

Престон, тебе нужно сохранять спокойствие.

Из моих легких вырываются долгие потоки воздуха, когда передо мной материализуется серьезное лицо отца.

Погодите, если я в аду, то его здесь быть не должно.

В смысле, по крайней мере, не сейчас.

Затем постепенно обстановка вокруг проясняется. Я лежу в чем-то похожем на роскошную больничную палату, обставленную диваном и двумя креслами напротив него.

Отец внимательно наблюдает за мной со стороны, пока целая армия врачей и медсестер суетится вокруг меня, проводя тесты и заставляя пить воду.

Я не сопротивляюсь, не ворчу, не веду себя как драматичная маленькая сучка.

Потому что ко мне медленно приходит осознание.

Если мне настолько больно, а отец ведет себя так серьезно, значит, я не умер, верно?

Я принял тупое решение поддавшись импульсу, но я все еще здесь.

Яжив.

Сердце ревет и бьется слишком громко.

Для человека, который всю жизнь желал смерти, мне еще никогда не нравилось чувствовать себя настолько, блять, живым.

Врач говорит отцу что-то о поразительном улучшении и восстановлении тканей, обещает выписать кое-какие лекарства, но я почти его не слышу.

Эй, модный докторишка, я хочу выбраться отсюда. Я хочу… чего?

Пойти к Маркусу и выдать:

— Это был прикол! Спорим, ты думал, что больше никогда меня не увидишь.

Мне нужен план получше.

Стоп.

Я вспоминаю про это Богом забытое письмо, которое, как я блять надеюсь, Хейз ему еще не передал, хоть раз нарушив приказ, и падаю обратно на кровать.

Отец садится на край, и я вжимаюсь спиной в изголовье. Ого. Так близко ко мне он не сидел уже целую вечность.

— Я все-таки умер? — хриплю я сиплым и немного сдавленным голосом. — Это мое наказание? Быть привязанным к больничной койке даже в загробной жизни?

Отец издает долгий вздох, который без слов говорит: «Опять эти твои выходки».

Он выглядит как обычно, — в костюме-тройке верблюжьего цвета, но под глазами у него мешки, словно он не смыкал глаз целую вечность.

— Будь серьезнее, Престон, — наконец говорит он.

— Ясерьезен. Это место вполне пройдет проверку на атмосферу моей комнаты пыток — для этого даже адский огонь не нужен. Быстрый вопрос: сколько тебе здесь платят за то, чтобы ты ходил с такими мешками под глазами? Какая в аду валюта?

Его губы дергаются в легкой улыбке, и я сглатываю.

Теперь меня это пугает.

— Хорошо, что ты вернулся, сынок, — он кладет ладонь на тыльную сторону моей руки. — Как ты себя чувствуешь?

Я не могу толком сосредоточиться на его вопросе, потому что отецвроде как держит меня за