Искушающий яд - Рина Кент

Паническая атака черезтри, два …

— Кто-то умер? — шепчу я дрожащими губами.

Они все-таки добрались до Вайолет? Что, если Маркус…

Нет. Нет. Блять, нет.

— Многие погибли, но они это заслужили, — говорит отец. — Стрелки и твоя бабушка.

— Бабушка?

— Да. Она заказала убить Вайолет. Ты был прав в своем чересчур драматичном личном завещании — Вайолет нам родня. Моя единокровная сестра, если быть точным.

— Ха. Я так и знал! И оно не чересчур, а в меру драматичное. Ты просто бесишься, что я назвал тебя роботом. И вообще, стоп, ты сказал, что бабушка хотела ее убить? Вот это поворот! Ты не стал ее защищать, я надеюсь?

— Из-за нее в моего сына стреляли.

Я с трудом сглатываю, чувствуя себя неловко от его твердого, не терпящего возражений тона.

— Я к тому, что она твоя мать.

— Это не дает ей права причинять тебе боль.

— Значит, ты ее убил?

— Не я, — он приподнимает бровь. — У тебя достаточно людей, готовых устроить ради тебя кровавую баню из мести.

— Мои братаны, Джуд и Кейн! — я смеюсь, но резко замолкаю, когда в груди взрывается боли. — Я знал, что они меня прикроют. Без халтуры, я надеюсь?

— Да.

— Красавчики! — я кашляю и хриплю, и отец помогает мне попить воды из стакана, похлопывая по плечу.

Вызовите кто-нибудь полицию по борьбе с самозванцами, потому что он никогда не был таким… ну, нежным. Ладно, вызвать можно чуть попозже.

— Тебе нужно беречь себя, Престон. Ты был в отключке две недели, и твоему телу нужно больше времени на восстановление.

— Погоди, стоп. Две недели?

— Две с половиной, если считать дни, когда ты бодрствовал, но в сознание полностью так и не пришел.

— Оу, — я смотрю куда-то за плечо отца. — А где Джуд и Кейн? Разве они не должны сидеть у моей постели? И Вайолет. Даже Дорите лучше бы быть здесь. Я почти уверен, что спас и ее задницу тоже, так что она должна быть благодарна мне до гроба.

— Здесь нет никого, кроме меня.

— Они все на игре?

— Нет. Просто все думают, что ты умер.

— Что?

Отец пускается в монолог о том, как велел хирургу, который оперировал меня, объявить о моей смерти. Только Джулиан, отец и, возможно, дядя Атлас знали правду.

И все ради того, чтобы моя жизнь действительно находилась в опасности, и меня пришлось ввести в искусственную кому с помощью экспериментального препарата Джулиана. Это сработало, и я вернулся в мир живых.

Но какой ценой?

— Ты мог сказать хотя бы Джуду, Кейну и Майли, — и Маркусу.

Блять. Маркус думает, что я умер?

Отец сказал, что были похороны. У меня, блять, были похороны.

— Нет, это было слишком рискованно, пока я не выяснил, кто организовал это нападение. К тому же мне нужно было, чтобы отец выгнал мать из семьи, а он, скорее всего, не сделал бы этого, знай, что ты жив. Нам нужен был весь этот спектакль. Кроме того… — он замолкает, и я затаиваю дыхание.

— Кроме того…?

— Я считаю, что тебе будет лучше исчезнуть, — его обычно мертвые глаза немного смягчаются. — Оставь фамилию Армстронгов, которая душила тебя все эти годы.

— Ты… выгоняешь меня?

— Нет, я даю тебе шанс уйти от этой жизни, — он хмурится. — Разве не этого ты хотел?

— Я не хочу жить в одиночестве, без своих друзей и семьи, пап! Я не… хочу.

— Тогда чего ты хочешь? Скажи, и я все сделаю. Что бы это ни было. Без условий и всяких «но». Просто поговори со мной, Престон. Скажи, что больше не хочешь, чтобы я смотрел на записи с камер, где ты бросаешься под пулю, швыряешь себя с лестницы или бьешься об стены, оставляя многочисленные синяки. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты не ходил в пустые дома и часами не разговаривал с пустым креслом, — он почти давится собственными словами, затем прочищает горло. — В прошлом я уже тебя подвел, но не хочу подвести снова. Не хочу смотреть, как ты ищешь любую возможность покончить с собой.

Я сжимаю дрожащие губы.

— Просто… не прогоняй меня.

— Не стану.

— И не запирай в психушке.

— Я и не собирался.

— Но твое предложение сходить к доктору Фенвику…

— Было просто предложением.

— Но я сказал про доктора Дюре и Ленина. Ты наверняка хотел отправить меня в психушку.

— Нет. Тебе нужно было сходить к доктору Фенвику, потому что ты давно у него не был, а когда сказал про Дюре, я понял, что сделать это нужно как можно скорее, — он тяжело выдыхает и сильнее сжимает мою руку. — Я знаю, что ты не любишь маленькие, замкнутые пространства, и я бы ни за что не позволил снова держать тебя в таком месте. Ты ведь знаешь это, правда?

— Не знаю, пап. Правда не знаю, — в глазах стоят слезы, из-за чего его образ расплывается. — Я постоянно думаю, что однажды облажаюсь, и ты бросишь меня… прямо как мама. Обнимешь, скажешь, что тебе жаль, а потом бросишь.

— Я бы никогда так не поступил. Слышишь меня? Я бы никогда… ни за что тебя не бросил.

— Мама тоже так говорила, но не сдержала обещание. И да, я с подросткового возраста знаю, что она покончила с собой, пап. Бабушка отдала мне предсмертную записку, которую она мне оставила.

— Твоя мать… — он сглатывает, выпрямившись. — На самом деле, тоже не хотела тебя бросать.

— Тогда почему…

— Из-за чувства вины и ненависти к себе. Я узнал об этом только из ее предсмертной записки. Валери выросла в невероятно жестокой семье, о чем я уже знал, но не предполагал, насколько далеко заходило их порочное безумие. В записке Вал написала, что ее родители подвергали сексуальному насилию ее и троих ее братьев, и она так и не простила себе то, что смогла сбежать. Двое ее братьев умерли от передозировки наркотиками на улицах, а третий погиб в аварии, управляя машиной в пьяном состоянии. Вал была единственной, кто выбрался из Франции живой. Она думала, что начнет новую жизнь в Америке и получит все, чего у нее никогда не было в детстве, включая любящую семью, но в реальности все оказалось иначе, как ты и сам знаешь.

— Почему ты не мог просто остаться с ней, пап?

— Я пытался, но это было невозможно. Я каждый день просыпался в состоянии боевой готовности, был с головы до пят напряжен в ожидании