Искушающий яд - Рина Кент

Он делает шаг ко мне, а я отступаю назад, чувствуя, как тело дрожит от его близости.

Запах его лосьона после бритья пронзает нос, словно афродизиак, и я делаю глубокий вдох, вбирая его аромат в себя.

— Почему от тебя даже пахнет как от настоящего? — хрипло бормочет он, наклоняясь ближе. Теплый выдох на моей шее скользит вниз по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Я настоящий, Маркус, — я касаюсь его руки, и мои пальцы покалывает от прикосновения к его рельефному бицепсу.

Боже, сколько же времени прошло с тех пор, как я касался его в последний раз, и мое изголодавшееся тело оживает от одного лишь намека на его присутствие.

Он резко отшатывается назад, его глаза постепенно расширяются, пока он моргает.

— Ты… настоящий?

— Именно, — бормочу я, вжимая пальцы в его руку.

— Как…

— Я же только что сказал, это все из-за комы…

Он затаскивает меня в дом, и я шумно втягиваю воздух, когда он пинком захлопывает дверь и впечатывает меня в нее, крепко хватая за плечи.

Я морщусь от боли, вспыхнувшей в груди.

— Можешь ударить меня, если хочешь. Я это заслужил, только, желательно, не слишком сильно, а то у меня грудь все еще болит после пулевого ранения. Я не пытаюсь давить на жалость и строить из себя жертву, клянусь…

Маркус отпускает меня и делает шаг назад, проводя дрожащей рукой по волосам и лицу, прежде чем сжать челюсть, пристально наблюдая за мной.

Мое сердце начинает бешено колотиться, когда в его глаза возвращается тот самый цвет — яркий, стальной и такой родной, но теперь в них читается и боль.

Глубокая, резкая и неконтролируемая.

Это все из-за меня, да?

— Прости меня, — снова шепчу я.

Он переводит взгляд на меня, и в нем мелькает что-то мучительное, пока его рука сжимается в кулак.

— За что?

— За вранье. За письмо. За то, что ушел, когда ты просил меня остаться. Мне не стоило так поступать, и мне жаль.

— Ты должен извиняться совсем за другое, Престон, — он шагает ко мне, прижимая тяжелую, теплую ладонь к моему сердцу, совсем рядом с повязкой. — Ты должен извиняться вот за это, — за то, что заставил меня смотреть, как ты пытаешься себя убить.

Мои губы приоткрываются.

— Откуда…

— Думаешь, я бы не заметил этот суицидальный взгляд в твоих глазах, когда ты словил пулю за Вайолет? А я заметил, Престон. Я, блять, заметил, — он поджимает губы, его брови сходятся на переносице, а в глазах появляется блеск — пугающий и неправильный. — Ты обещал жить ради меня, но не сдержал слово.

— Я… мне жаль. Если это хоть что-то меняет, то когда ты держал меня на руках, я правда пожалел об этом. Я хотел бороться. Хотел остаться в живых. Думаю, отчасти именно поэтому я и не умер.

На его скуле дергается мускул, и я понимаю, что он изо всех сил сдерживает эмоции, когда из его гортани вырываются сдавленные слова:

— Зачем ты это сделал? Почему ты предпочел смерть мне?

— Нет. Я… — мой неровный выдох звучит резко и громко в повисшей тишине. — Я бы никогда осознанно не предпочел смерть тебе, Маркус. Ты это понимаешь?

— Но я видел, как ты это сделал, Престон! Ты хоть… — его тело трясет от силы собственных эмоций. — Ты хоть представляешь, каково это — смотреть, как ты вот так угасаешь? Мое последнее воспоминание о тебе — как ты захлебываешься собственной кровью!

— М-мне… жаль, — мой голос срывается, и я неуверенно протягиваю к нему дрожащую руку, но тут же опускаю ее обратно. Имею ли я вообще право касаться его после того, как причинил такую сильную боль?

Боже, что я наделал?

Я отступаю назад, шаркая подошвами ботинок по полу.

— У тебя есть полное право злиться. Можешь ударить меня, наказать, делать со мной все, что пожелаешь, но, пожалуйста… пожалуйста, не ненавидь меня, Маркус. Я смогу вынести что угодно, кроме этого.

— Я не могу тебя ненавидеть. Физически не способен на это. Даже когда злюсь на тебя, стоит мне увидеть, как ты вздрагиваешь и грустишь, как прямо сейчас, и мне хочется только одного — все исправить, — он шумно выдыхает, его голос дрожит. — Скажи мне, Престон, как мне все исправить, чтобы ты больше никогда меня не бросил?

— Я больше не оставлю тебя, обещаю. На этот раз серьезно. Тогда, — я делаю шаг к нему. — Мне было очень больно, и я думал, что позволить смерти наконец забрать меня — идеальный исход. Оказалось, что нет, и из-за этого пострадало много людей. Обещаю, что больше так не поступлю. Больше никогда не брошусь под пулю и буду серьезно относиться к своему лечению.

— С чего бы?

— Потому что… — я сглатываю, и этот звук эхом разносится между нами. — Я хочу, чтобы ты снова мне доверял. Что я никогда не сбегу и не причиню тебе боль, когда в моей голове станет слишком невыносимо. Что я больше никогда не позволю боли стать настолько сильной, чтобы выбрать легкий путь.

— Ты правда это сделаешь?

— Да. Ради меня. Ради нас, — я делаю еще один шаг к нему и обхватываю рукой его шею, поглаживая большим пальцем то место, где бьется его пульс. — Радитебя.

— Ради меня? — его голос смягчается, как и выражение лица.

— Да, ради тебя, — я поглаживаю его шею, чувствуя, как на сердце становится так легко и тепло одновременно. — Ты и так уже слишком много для меня сделал. Пришло время и мне отплатить тебе, хотя бы немного, за твое терпение. Ты заставил меня почувствовать себя любимым, когда я считал себя недостойным этой любви. Дал мне безопасное место, где я мог наслаждаться нашими маленькими играми, ни разу меня не осудил и не заставлял делать то, что мне не нравится. И где-то в процессе я начал испытывать… то, чего испытывать не хотел. Чувства, которые я пытался загнать так глубоко, чтобы они меня не задушили. Но к тому моменту ты уже был внутри меня, тек под моей кожей и жил в каждой мысли, которую я не произносил вслух. Ты стал частью меня, и не знаю, как это изменить. Не думаю, что смогу нормально дышать без тебя. И даже пытаться не хочу. Так что, если ты все еще готов быть со мной… если дашь мне шанс… я перестану убегать и встречу все проблемы лицом к лицу. Я больше тебя не подведу. Клянусь.

Он продолжает молчать, хотя его тяжелое дыхание эхом разносится