Искушающий яд - Рина Кент

— Иди домой, Маркус. Здесь холодно.

— Не хочу. Меня дома ждет мама. А она постоянно пытается заставить меня говорить о тебе.

— А разве это плохо?

— Да, тебя нет уже две недели, и… я не могу говорить об этом. Простоне могу. Я отказываюсь это принимать.

— Но тут же дубак, — он обхватывает меня обеими руками за талию, прислоняясь головой к моему плечу, но я не чувствую ни капли тепла.

— Не настолько.

— Что, планируешь составить мне компанию?

— Думаю, стоит, — шепчу я, пока его голос из телефона эхом разносится в воздухе.

— Не делай этого, — голос у него надорванный. — Живи ради меня, ладно?

— Но ты же не стал жить ради меня! Я умолял тебя! Я, блять, умолял тебя жить ради меня, но ты решил дать сдаться своим демонам, вместо того чтобы поговорить со мной. Ты обещал! Ты мне обещал!

Я мысленно проклинаю себя, когда смотрю вбок и вижу лишь пустоту.

Блять.

Блять.

Теперь я даже с его призраком поговорить не могу. А если он совсем исчезнет, что тогда?

Моя рука, сжимающая телефон, дрожит, пока я слушаю его голос; в носу щиплет, а губы онемели. Я открываю его «Инстаграм» и листаю фотографии.

Их там сотни — селфи, снимки с игр, фотографии с Майли, Джудом и Кейном.

Несколько с Хейзом.

Но я пролистываю до одной конкретной публикации — которую он выложил в ночь, когда я впервые его трахнул. Это черно-белое, немного размытое селфи, на котором видно только половину его лица, пока он стоит под дождем, а волосы почти полностью закрывают глаза.

Подпись: «Je veux pas partir».

Что в переводе означает: «Я не хочу уходить».

Даже когда он сбегал, на самом деле не хотел этого. В глубине души он хотел остаться со мной, просто не знал как.

— Прес… — бормочу я в тишину, поглаживая пальцем экран. — Если ты хотел остаться, почему не остался? Быть со мной было настолько больно? Боль была такой невыносимой, что ты не мог поговорить со мной? Выговориться мне? Открыться? Если… если бы я крепче тебя держал, ты бы боролся за меня? За нас?

Мой голос срывается, когда на экран падает капля, искажая его лицо и размывая мое зрение.

— Если ты планировал уйти, почему так кардинально изменил мою жизнь, что я больше ее не узнаю? Как мне теперь жить дальше? Я не могу. Все, к чему я испытывал страсть, исчезло. Мне не нужен хоккей или месть. Мне вообще ничего больше не нужно. Ты чувствовал то же самое в те последние секунды? Будто тебе больше ничего не нужно?

Моя челюсть дрожит, когда на экран падает еще одна капля.

— Даже я, малыш?

Он ничего не отвечает, даже его призрак не в силах мне ответить. Лишь его голос с автоответчика эхом разносится в воздухе.

— Вы дозвонились эмоциональному террористу и по совместительству легенде хоккея Престону Армстронгу…

Снова.

— Вы дозвонились эмоциональному террористу и по совместительству легенде хоккея Престону Армстронгу…

Снова.

— Вы дозвонились эмоциональному террористу и по совместительству легенде хоккея Престону Армстронгу…

Рядом со мной тормозит машина. Я вытираю влагу с глаз тыльной стороной ладони, но не обращаю никакого внимания на владельца авто, когда открывается дверь, и вместо этого продолжаю слушать сообщение на автоответчике.

Только когда ко мне направляется мужчина в строгом черном костюме-тройке, я выпрямляюсь, крепче сжимая телефон.

Он бросает на него взгляд, прислушиваясь к голосу Престона в темноте.

Лоренс.

Я сбрасываю вызов, сжимая пальцы в кулак. Может, мне его убить? Отправить вслед за матерью Престона, чтобы ему точно не было там одиноко.

Но с другой стороны, он выглядит как старшая копия Престона, и не думаю, что у меня когда-нибудь поднимется рука причинить боль тому, у кого, по сути, его лицо.

— Здравствуй, Маркус, — говорит он монотонным голосом, и я не могу не вспомнить, как часто Престон называл его роботом.

Я молчу и продолжаю прожигать его взглядом.

Лоренс тяжело вздыхает.

— Даже не спросишь, зачем я здесь?

— Уверен, вы сами мне расскажете.

— Верно, — он переводит взгляд на деревню. — Эндрю сказал, что это ты убил стрелка и мою мать, и еще нескольких человек.

— Ну, и?

— И я хотел бы знать, почему ты настолько лично воспринял месть за смерть Престона. Я бы понял мотив, будь это Кейн или Джуд, поскольку они давно его знают, но тебя я не понимаю.

— Я настолько хорошо его знаю, что один вывод напрашивается сам собой: хуевый из вас родитель получился, раз в момент, когда вы были нужны ему больше всего, вы ничего не сделали.

Он замолкает и прищуривается, а в его взгляде проносится эмоция, которую я не могу определить.

— Да, явсе знаю, Лоренс, и единственная, блять, причина, по которой я не отправляю вас на тот свет следом за ним — это то, что он любил вас. Несмотря на полное отсутствие с вашей стороны родительской заботы, он ни на секунду не переставал любить отца, который его подвел.

— Он… сказал тебе это?

— Ему и не нужно было, — я смотрю на огни города. — Все признаки были налицо. Он хотел, чтобы вы гордились им, до жути боялся вашего неодобрения и делал все возможное, лишь бы привлечь ваше внимание. Он любил вас сильнее, чем вы того заслуживаете.

— Хочешь сказать, что ты заслуживаешь его любви? — он выпрямляется. — Его доверия? Его самых глубоких и мрачных тайн?

— Заслуживаю.

— Кем ты был для моего сына, Маркус?

— Его парнем, — говорю я без колебаний. — Мы состояли в отношениях.

— Хм.

Я хмурюсь. Что это вообще значит? Я ждал подозрительного взгляда, гнева или даже угроз, но Лоренс, похоже, просто о чем-то думает.

Он пренебрежительно отмахивается от меня.

— Сейчас это уже неважно, ваши отношения с Престоном в любом случае долго бы не протянули.

— Кто сказал?

— Логика, — говорит он тихим голосом. — Престону постоянно нужно, чтобы кто-то удерживал его от падения. Кто вовремя поймет, когда его галлюцинации и мозг начинают сбоить сильнее обычного, и примет трудные решения — либо напичкать его лекарствами, либо посадить на поводок. Кто-то вроде меня, Джуда или Кейна.

— Что ж, никому из вас так и не удалось его спасти.

— Как и тебе, Маркус.

Я с трудом сглатываю ком в горле, но прежде чем успеваю что-либо сказать, он спрашивает:

— Если бы он был жив, мы с Эндрю все равно бы вас разлучили, так не лучше ли, что все обернулось именно так?

— Вы быни за что нас не разлучили, — я