Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

в то время, когда по стране свободно разгуливали вооружённые отряды сохэй! Нас не окликнули, не попросили представиться, не задали ни единого вопроса, а ведь мы ехали верхом, на высоких, статных жеребцах, и при нас было оружие…

Когда мы миновали ворота, я досадливо цыкнул, не скрывая своего недовольства. Дома за подобную нерадивость полагалось жестокое наказание. Здесь же…

— Поднимемся чуть выше и попробуем расспросить о сёгуне. Уж торговцы должны что-то знать, — наклонившись ко мне, шепнул Мамору-сан.

Я кивнул, озираясь по сторонам. Только будет ли торг в такой дождь: на узких улочках Камакуры нам почти не встречались досужие зеваки. Никто не хотел покидать уютных стен, когда из неба хлестали ледяные потоки воды.

Свежая рана в плече заныла, и я с тоской вспомнил об отваре, что умел унимать боль. Лекарь сказал, что его нельзя пить дольше трех дней, и вчера вечером я выпил последнюю чарку. И прямо с утра боль подхлестнула меня на ноги еще раньше, чем я проснулся. Бронебойный наконечник порвал мне мышцы и связки. Рана от него всегда заживала гораздо дольше, чем от обычной стрелы, и исцеление проходило болезненнее… Я старлся поменьше шевелить правой рукой и все делать левой и не единожды уже вспоминал отца. Как он привык к этому? Как смирился с тем, что остался одноруким?..

— Господин! — наставник, перехватив поводья, резко дернул моего жеребца в сторону.

Задумавшись, я не услышал, как самураи, что служили во дворце, кричали не многочисленным зевакам на узких улицах разойтись и уступить дорогу. Мамору-сан вовремя убрал меня с пути кого-то из знати: небольшая группа людей лихо промчалась мимо нас, и последовавший за ними ветер смахнул мой капюшон.

Я успел его перехватить и скрыть лицо, и с остервенелой, застаревшей ненавистью узнал в одном из мужчин, проследовавших вниз по улице, Кёсукэ. На мгновение мне показалось, что он обернулся. Но я моргнул, и его отряд уже скрылся за поворотом.

— Быть может, он едет встречать сёгуна? — проследив за моим взглядом, предположил Мамору-сан.

— Быть может, — я скрипнул зубами.

Мы враждовали, сколько я себя помнил. Сейчас я уже даже не мог сказать, как давно это началось. И — с чего? Впервые мы подрались, когда мне было шесть, а ему — почти девять. Он подначивал, подначивал меня, и, конечно же, я не выдержал. Налетел на него с кулаками, словно сын крестьянина, да еще в момент, когда нас окружали самураи… Конечно же, наказали меня — как зачинщика драки. Помню, как о несдержанном, невоспитанном сыне Такеши Минамото шептались люди. Я загорелся желанием отомстить, и сделал это в нашу следующую встречу…

С тех пор не изменилось ничего, лишь драки стали гораздо жестче, а мы оба — вспыхивать гораздо быстрее.

В последние несколько раз мы сцепились из-за Йоко…

Невольно я сильнее стиснул поводья и тотчас зашипел сквозь зубы, напрасно потревожив раненое плечо.

— Идем. Нужно спешить, — я чуть сжал колени, правя лошадью, и посмотрел на Мамору-сана.

Тот все вглядывался вдаль: туда, где скрылся отряд Кёсукэ. Он повернулся и, помедлив, кивнул, и мы направились ко вторым воротам вверх по холму, все еще под проливным дождем.

— Он должен сражаться. Должен проливать свою кровь — так же, как все мы, — вслух пробормотал я, плотнее кутаясь в намокший и набрякший капюшон.

После сожженного монастыря и людей, что мертвецами остались лежать на той земле, Камакура — спокойная, мирная, нетронутая сражениями — раздражала. Раздражала человеческая беспечность, их праздные шатания под дождем… Но больше всего раздражало бездействие самураев, что служили сёгуну. Бездействие их и бездействие сыновей сёгуна. Оба отсиживались в столице. Никто не испытывал тягот походной жизни, никто не убивал и не рисковал быть убитым…

Я помнил рассказы отца о войне с Тайра. Которая началась не на пустом месте. Желание взять императора под контроль появилось, когда чаша терпения старых, уважаемых самурайских родов окончательно переполнилась, и слабый, жалкий правитель не начал вызывать у всех омерзение.

— Эй, вы! Вы, двое! — нам в спину долетел незнакомый, грубый голос. — Остановитесь! Приказываю именем сёгуна.

Желание приударить пятками коня и сорваться с места было велико, но погоня на узких улицах Камакуры была никому не нужна, и поэтому я потянул на себя поводья, и Мамору-сан поступил также. Не спеша, я расправил плечи, стряхивая с плаща капли дождя, и откинул капюшон, позволив ему упасть на спину. На голову тотчас обрушился ледяной поток, но, не обратив на него внимания, я повернулся и посмотрел на человека, который нас окликнул. Им оказался самурай в кимоно с нашивкой клана Татибана, и одно это заставило меня нахмуриться. Обычно служащие во дворце носили на себе символ принадлежности к сёгунату… Они подчинялись не главе клана, а военному правителю страны.

— Назовите себя! — велел звонким голосом безусый юнец, и я хмыкнул.

Мамору-сан уже приготовился изложить легенду, которую сочинил для нас обоих, когда с другой стороны улицы — там, где дорога уходила за поворот — раздался еще один голос. Знакомый. Мерзкий.

— Так, так, так. Я знал, знал, что мои глаза меня не подвели. Ты и впрямь осмелился заявиться в столицу, Таро.

Что ж. Значит, он узнал меня — в ту секунду, когда поток воздуха сорвал капюшон с головы.

Следом за голосом послышалось лошадиное ржание и цокот копыт. К нам приближался весь отряд, который сопровождал Кёсукэ. Вскоре его люди полносстью перегородили всю улицу, и пути к отступлению были отрезаны.

Как будто я собирался отступать.

Я повернулся и встретился с ним взглядом. Кёсукэ хотел казаться насмешливым, но внутри него клокотала та же ярость, что бежала по моим жилам. Та же сжигающая все на своем пути злость.

— Что тебе нужно? — спросил я, думая о письме за подписью Ацуми-сана, которое я вшил в кимоно на груди.

Что бы ни случилось, оно должно быть доставлено отцу. Иначе все было зря.

— Как ты посмел явиться в Камакуру? — он прищурился. — После всего, что сотворил?

— О чем ты? — я небрежно пожал плечами. — Твой отец, сёгун, никак меня не наказал. Я не сотворил ничего.

Кёсукэ дернулся, словно я его ударил, и еще крепче впился побелевшими пальцами в поводья.

— Это упущение моего отца я сейчас исправлю, — он оскалился, показав зубы.

Он двигался, словно заторможенный. Как после крепкого удара по голове. Говорил, странно растягивая слова. Его голова постоянно дергалась из стороны в сторону — теперь я это заметил. Он скрежетал зубами и облизывал губы, и язык вываливался из его рта, и он никак не мог