Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

— Даже если отец посчитает иначе, это не будет означать, что ты был не прав, — я потрепал его по плечу.

Обычно такие нежности были у нас не в чести, и Кенджи изо всех сил старался изображать равного и взрослого несмотря на то, что был младше меня на несколько лет. Но сейчас он сам тянулся ко мне за поддержкой, и вел себя как в детстве.

Младший брат посмотрел на меня с огромным сомнением, но промолчал, не став выражать его вслух.

— Идем, нужно рассказать все отцу. Прервем их встречу, — я развернулся и потянул его за собой, придержав за плечо.

И остановился на полушаге, сжав пальцы так сильно, что Кенджи невольно поморщился и отпрянул.

Отец отправил в поместье Йоко.

Что-то изменилось в моем лице. Я резко взметался, не зная, за что взяться в первую очередь, и брат это заметил.

— Таро? — спросил он обеспокоенно. — Что…

— Йоко-химэ, — выговорил я сквозь зубы. — Она направляется сейчас в наше поместье, нужно срочно отправить гонца…

— Я встретил их отряд на половине пути в Камакуру, — поспешно сказал Кенджи, и я почувствовал проблеск надежды. — И все рассказал. Мы решили, что в одиночку через мятежные земли им будет небезопасно отправляться к Токугава, слишком мало людей. Они повернули в Камакуру.

Вот как.

Я стиснул ладонью рукоять катаны, изо всех сил сохраняя контроль над чувствами, что бушевали внутри.

Отец так и не рассказал, почему именно Йоко отправилась в наше поместье. Что произошло после моего отъезда.

— Брат? — Кенджи позвал меня, пытаясь спрятать прозвучавшее в голосе волнение. — Что с тобой?

— Все в порядке, — ответил я, с трудом расцепив зубы. — В порядке.

Кенджи не поверил, но больше лезть и спрашивать не стал. Лишь молчаливо покосился на мое побелевшее запястье, которым я впился в рукоять катаны.

Йоко вернется в эту… клоаку. Иного слова я подобрать не мог. В этот клубок змей, которые переплелись так плотно, так сильно и так крепко, что порой казалось, его невозможно разорвать, никого не убив. Проще уничтожить, спалить, сравнять с землей, чем пытаться отыскать невиновных.

Потому что их не было.

За попытку напасть на меня — не убить, а напасть — сёгун отправил собственного сына в подземелья. Потому что отец впервые на моей памяти прибег к чистейшему шантажу. Он пообещал отозвать все войско и вернуться в поместье, если Кёсукэ не будет надежно заперт. Изначально Нарамаро-сан хотел посадить его в покои. И он упорно не соглашался называть его действия покушением на мою жизнь. Нападение и только нападение.

То, что катана была нацелена снести мне голову, ничего в глазах сёгуна не меняло.

Акико-сан после заточения сына удалилась к себе, велев не пускать никого, кроме служанок. А накануне утром Нарамаро-сан приставил к брату-бастарду охрану из самураев и запер того в спальне.

Когда я показал доказательства измены Ацуми-сана, найденные лишь в одном монастыре. А сколько таких было по всей стране?..

Камакура напоминала пчелиный улей, оставшийся без главной пчелы-матки. Неуправляемый хаос воцарился в столице, и слухи ползли и множились буквально у нас на глазах. Требовались решительные действия, но их не было. Нужно было казнить и наказывать, но сёгун не был на это способен. Его старший сын, Акихито-сан, оставался последним разумным человеком, но без согласия отца он не мог принимать какие-либо решения. И потому все, что происходило — это бесконечные, бесчисленные совещания и обсуждения с министрами, советниками, чиновниками, родней, представителями других кланов.

Переливание воды из одного пустого сосуда в другой — вот как это называлось. Проблемы множились, словно снежный ком, и теперь ко всему добавилась еще и угроза, нависшая над поместьем. Нависшая над нашим домом.

Хотелось сорваться с места и вернуться на земли Минамото. Навести порядок прежде всего там. Разобраться с сохэй, взять под контроль взбунтовавшиеся монастыри. И увезти подальше от столицы Йоко.

В тот день разговоров было еще больше, чем обычно. Отец злился, сёгун бездействовал, Акихито отводил глаза, чиновники и министры кивали, поджав губы, соглашаясь с каждым, кто говорил.

— Мы уходим, — сказал отец под конец дня, устало смотря Нарамаро-сану в глаза. — Я увожу войско и возвращаюсь в поместье. Наведу порядок на своих землях и постараюсь уменьшить тот ущерб, который причинил твой брат.

Сёгун лишь кивнул, ни разу не взглянув на отца в ответ. Он напоминал поверженного противника на поле боя. Сдавшийся, слабый. Без искры в глазах, без какого-либо проблеска, без тяги в жизни. Он хотел одного: чтобы от него все отстали, а его заставляли что-то решать и делать, разбираться с последствиями его собственных действий. А он хотел тишины и покоя.

Но ничто в Империи не могло быть исполнено без приказа Нарамаро-сана, и потому отец, и Акихито-сан, и даже министры и чиновники, не все из которых утратили разум, бились в закрытую дверь. И не получали ответа. Не получали желаемого.

Я мог бы наскрести на сердце жалость. Брат-бастард оказался предателем, второй сын — безумным убийцей. Жена медленно сходила с ума уже давно, на протяжении многих лет, выплескивая наружу свой яд.

Я мог бы, но не находил к нему жалости. Тысячи других жизней были ничуть не легче. Ни у кого из нас не было легкой жизни, и сочувствовать сёгуну, который осознанно сделал этот выбор десятки лет назад, осознанно все допустил, осознанно сделал все, чтобы обстоятельства сложились именно так, я не мог.

По приказу отца мы начали сборы, но не успели уехать. На следующий день пришли вести, что Ацуми-сан сбежал из своих покоев, подкупив слуг и кого-то из стражи.

Немудрено.

Это можно было предвидеть, и потому и отец, и Акихито-сан в один голос требовали, чтобы изменника бросили в подземелья, в соседнюю клетку с Кёсукэ.

Нарамаро-сан медлил, и бастард сбежал.

Отец, скрепя сердце, принял решение задержаться. Еще на один день и попробовать отыскать предателя: он не мог далеко уйти, страже был дан четкий приказ не пропускать его через врата.

Страже… Я видел самураев, что охраняли врата. Сам проходил сквозь них без малейших вопросов и подозрений. Слабо верилось в их споосбность задержать кого-либо. Но ничего иного не оставалось: в один день поменять то, что рушилось годами, было никому не под силу.

И потому сбежавшего Ацуми-сана начали искать во дворце.

И он нашелся.

Спустя день и в другом месте, где никто, никто не ожидал