Мой Призрак - Кай Хара

Будто с каждой секундой я теряю ее.

Снова поднимаюсь и бегу, преодолевая последние метры до двери в VIP-зал, и ору во все горло: — ЛЕНИ!

Толкаю дверь, но та не поддается. Трясу ручки, врезаюсь плечом — все бесполезно. Должно быть, она забаррикадирована с другой стороны.

И вдруг я слышу.

— Ммм…

Слабый, едва различимый звук, но я бы узнал его где угодно.

Сквозь грохот и треск, сквозь рев пламени, до меня доносится ее приглушенное бормотание. Едва уловимое. Но сразу понимаю — это Валентина, зовущая меня сквозь кляп.

— Ле… Лени? Лени! — кричу, колотя кулаками по двери. В отчаянных попытках бросаю весь свой вес на дверь, но она держится. — Я почти рядом, cara.

Задыхаюсь от облегченного всхлипа, и вдыхаю мокрую ткань футболки. Она жива.

Она жива, и она прямо за этой дверью.

Сердце колотится, как птица, забившаяся в клетку. Я чувствую, как оно с грохотом бьется о ребра, вырываясь к ней.

— Я сейчас вернусь! — кричу, стараясь, чтобы это звучало уверенно.

В дальнем конце коридора нахожу стеклянный аварийный ящик. Локтем пробиваю стекло, отворачиваясь, когда осколки разлетаются и падают вниз. Я срываю топор с подставки и бегу обратно к Валентине.

За ту минуту, что меня не было, огонь продвинулся на несколько метров дальше по этажу.

Я не теряю ни секунды.

Заношу топор над головой и с яростным ревом обрушиваю его на дверь. Удар, и дерево трескается пополам. Я выдергиваю лезвие и тут же бью дважды, без перерыва.

Снова и снова заношу топор и обрушиваю его вниз, пока дерево не начинает разлетаться в щепки. Сквозь образовавшуюся щель различаю нижнюю часть тела. Обутые в знакомые туфли ноги. Лодыжки, которые узнал бы в темноте — я держал их у себя на плечах. Ноги. Бедра.

Рычу, швыряю топор в сторону, и со всей силы пинаю ослабленную древесину.

Дверь разлетается вдребезги.

Остатки распахиваются, и я влетаю внутрь, падая на пол. Сбоку пронзает боль, но я не обращаю на нее внимания. На четвереньках, пригибаясь к полу, ползу к Валентине.

Чем ниже, тем меньше вдыхаю черного, ядовитого дыма, поднимающегося к потолку.

Наконец, спустя, мучительно долгую, вечность я добираюсь до нее, и сердце подскакивает к горлу.

Она лежит на полу, по лицу текут слезы, губы жестоко растянуты кляпом между зубами. Но как только наши глаза встречаются, в ее взгляде вспыхивает облегчение, и тут же тонет в новой волне слез.

Сдавленный, судорожный стон вырывается у меня из груди, и я бросаюсь к ней.

Одной рукой вырываю кляп. Второй прижимаю ее к себе так крепко, будто боюсь, что она исчезнет.

— Валентина, — выдыхаю, наконец найдя дыхание. — Валентина.

Теперь я понимаю, дело было не только в огне. Мне нечем было дышать, пока ее не было рядом.

— Маттео, — шепчет она, уткнувшись лицом в мою шею. Ее голос глухо доносится сквозь мою кожу.

— Господи, спасибо. Слава богу, cara. Слава богу, ты жива, — наружу рвется столько отчаяния, что его эхо будто пульсирует в воздухе. Я глажу ее по волосам, сжимаю так крепко, как будто хочу слиться с ней. — Ты жива, ты жива.

Стягиваю футболку с лица на шею и нахожу ее губы. Поцелуй получается грубым, неуклюжим. Столкновение отчаянных губ, жадных языков, дрожащих рук. Я хватаюсь за нее, как утопающий за спасательный круг.

— Лени… — сдавленный всхлип вырывается из моего горла, удивляя меня. Эмоции захлестывают, я не в силах их сдерживать теперь, когда она в моих объятиях. — Я люблю тебя, — шепчу ей в губы. — Люблю тебя. Люблю. Люблю. — Каждое признание сопровождается болезненно крепким поцелуем.

Валентина дрожит в моих руках, но ее голос тверд, когда отвечает, касаясь моих губ: — Я тоже тебя люблю.

И только теперь, прижимая ее к себе, понимаю, какой зверь бушевал во мне, пока ее не было. И как быстро он утих, стоило ей снова оказаться рядом.

Мне ненавистна сама мысль отпустить ее хоть на секунду, но она все еще привязана к стулу. А это я ненавижу больше.

Освобождаю сначала ее лодыжки, затем тянусь к запястьям, и замираю, видя кровь. В ее пальцах зажато лезвие. Веревка на запястьях в одном месте надпилена, она пыталась освободиться сама.

— Храбрая девочка, — шепчу, сжимая ее ладони так, чтобы не задеть кровоточащие раны.

Валентина вырывает руки и со всхлипом бросается мне на шею. Пальцы вцепляются в затылок, ее волосы развеваются и бьются по моему лицу. Она пахнет гарью, пеплом, но под этим чувствую ее настоящий запах, такой знакомый и родной.

— Я думала, что умру, — признается она дрожащим голосом, уткнувшись лицом в мою шею.

Сильнее прижимаю ее к себе, будто хочу вдавить ее в грудь, впитать, спрятать внутри, и пока она у меня в руках, найти путь отсюда.

— Только не на моих, блядь, глазах, — рычу я.

— Я знала, что ты придешь, — всхлипывает она, заливая слезами мою шею. — Знала, что ты придешь за мной. Просто не знала, успеешь ли ты вовремя.

Ее губы находят пульс на моей шее, и она покрывает его горячими поцелуями, поднимаясь к челюсти.

Зверь во мне хочет бить кулаками в грудь от ее слов. Моя девочка знала, что ничто не удержит меня от нее.

— Он недооценил, как отчаянно я хотел добраться до тебя. — Я обхватываю ее затылок и прижимаю губы к волосам. — Идиот.

Я поднимаюсь, держа ее на руках. Она скользит вдоль моего тела, ноги ищут опору.

— Это был Гвидо, — говорит она.

Гнев вспыхивает моментально, мои черты темнеют быстрее, чем дым вокруг нас.

— Я знаю. Где он?

— Не знаю, — качает головой. — Помню только, как он ударил меня. Я потеряла сознание. Когда очнулась, уже была привязана к стулу, а он сбежал.

Раздается жуткий грохот, и дальняя стена начинает рушиться. Пламя появляется из-за нее и тут же разрастается на глазах.

Я срываю мокрую футболку с шеи и привязываю к лицу Валентины так же, как только что носил сам. Ее руки тянутся к ткани, глаза встревоженно смотрят на меня.

— А ты? — спрашивает она сквозь ткань, в приглушенном голосе звучит беспокойство.

— Со мной все будет в порядке. Не волнуйся обо мне, — отвечаю я, сжимая ее ладонь. — Пошли. Мы должны выбираться.

Когда выходим в коридор, она вскрикивает и заслоняет меня своим телом.

Пламя повсюду.

Оно захватило весь конец коридора, заставляя нас углубляться в клуб. У нас нет выбора, кроме как подниматься выше, вглубь здания, которое сгорает у нас под ногами.

Жадный, чудовищный огонь