Тихони - Пенелопа Дуглас

Один труп – это ошибка. Второй – не оставляет сомнений в том, что я убийца.

Я вдыхаю, и тошнота подступает к горлу, пока… он не втягивает полные легкие воздуха и не заходится кашлем, живой.

Я проглатываю ком в горле и слезаю с него, отползая в сторону.

Я смотрю на кровь на своих руках, но она не моя. Стыд покрывает мою кожу, черта, которую я чуть не переступил, заставляет меня дрожать, потому что она все еще там. Черта прямо передо мной, как будто я все еще могу споткнуться о нее, прежде чем успею остановиться.

Дрю исчез. Хьюго хрипит и переворачивается, пистолет забыт. Аксель и Николас вылезают из машины.

Я набираю 911, не потому что кто–то пострадал, а потому что Хьюго слишком туп, чтобы смириться с потерями.

– На шоссе 112, на шестой миле, произошла авария без смертельного исхода, есть пострадавшие.

– Нет, чувак, – выплевывает Хьюго, все они поднимаются на ноги. – Дерьмо.

Через мгновение их нет, они карабкаются по склону обратно к дороге и исчезают. Наверное, обратно в Уэстон или по крайней мере ждать машину.

Я вешаю трубку, линия даже не соединилась здесь, в лесу.

Мои ноги двигаются, бредут через лес.

Что бы случилось, если бы я убил его сегодня? Пришлось бы мне подкупить двух его парней, чтобы молчали? Чтобы помогли мне похоронить его? Пришлось бы мне вернуться на Грин–стрит?

С каким еще багажом лжи мне пришлось бы жить?

Незадолго до смерти отца я помню, как осознал, что моя «домашняя» жизнь немного отличается от жизни моих друзей. Это было осознание, как удар грома в небе. Мои родители не орали друг на друга, как родители одного из моих друзей. Мне не нужно было прятать деньги на день рождения, боясь, что мама их украдет, или носить с собой собственный ключ от дома, потому что там никогда никого не было. Не помню точно, как мой отец это объяснил, но однажды он осознал, что у него именно та жизнь, о которой он всегда мечтал. Он больше не ждал будущего и не жаждал чего–то другого. Он получил все, что хотел.

Я хочу только одного. Я хочу, чтобы Куинн бежала навстречу жизни с улыбкой на лице.

И мне бы очень хотелось больше никогда не уезжать.

После того как разберусь с Хьюго и Дрю, я избавлюсь от пожарной части и сдамся властям.

Стаскивая грязную рубашку, я перехожу улицу и пересекаю владения Мэдока, проскальзывая в уличный душ, спрятанный за живой изгородью. Включив воду, я вытираю лицо рубашкой, чтобы смыть кровь. Рядом со мной возвышается безмолвный дом, и я уверен, что там есть пара сотрудников – по крайней мере, кейтеринг и бармен, – которые готовят все к приезду семьи, друзей и гонщиков Мэдока, Джареда и Джекса. Но мне все равно. Мэдок может вернуться в любой момент, и я не стану прятаться. Скорее всего, я даже не смогу скрыть свой гнев и отчаяние.

Чего хочет Дрю?

Могу себе представить. Свою работу обратно.

И тут меня осеняет, пока вода стекает по моей голове и спине. Он может попытаться заставить меня надавить на Мэдока, чтобы с него сняли обвинения и восстановили на работе. Наверное, поэтому Хьюго до сих пор меня не трогает, верно? Дрю не просто так вмешался и не подпускал его ко мне.

– Лукас, ты в порядке? – слышу я голос Куинн перед собой.

Мир перед глазами плывет, и я не понимаю, что чувствую, но это не смятение. И даже не страх.

Я откидываюсь назад, теплая вода накрывает меня с головой. Я не убийца.

Я контролирую ситуацию, и Хьюго с Дрю не на одной стороне.

Чувствую ее руки на своем лице.

– Что с тобой случилось?

Думаю, она больше не злится. Открыв глаза, я прижимаюсь лбом к ее лбу и обхватываю ее за талию. Она застывает, ее руки опускаются по бокам, но она не отстраняется.

– Я знаю, что должен оставить тебя в покое, – говорю я, когда вода стекает по моему лицу. – Я знаю, что должен найти кого–то другого. Знаешь, почему не нахожу?

– Ты уходишь от темы, – возражает она. – Что с тобой случилось?

Я сжимаю челюсть, сглатывая, прежде чем сказать:

– Потому что я знаю, что когда вернусь на чью–то свадьбу или чьи–то похороны через пять или десять лет, я увижу тебя где–то в глубине комнаты с каким–то парнем, и буду чувствовать, что он касается кого–то, кто ему не принадлежит.

Он касается кого–то, кто принадлежит мне. Вот почему я не могу ее отпустить.

Даже сейчас я знаю. Я всегда буду чувствовать это между нами.

– Лукас… – хмурится Куинн.

Я провожу костяшками пальцев по ее щеке, а большим пальцем – по переносице.

– И буду знать это, даже если буду идти рука об руку с другой женщиной.

Куинн – моя.

– Перестань… – Она медленно качает головой.

– Не хочу, – прерываю я, эту правду так легко выплеснуть. – Не хочу прекращать. Поверь мне.

Я хотел бы поступить так, как будет лучше для неё, но при всех моих недостатках самым сильным кажется жадность. Я хочу её снова, и снова, и снова, и…

Я обхватываю ее попку обеими руками и прижимаю нас друг к другу, впиваясь в ее губы нежными, быстрыми покусываниями и поцелуями. Она такая нежная, ее кожа на вкус как персик. Она упирается руками мне в грудь, но все равно открывает рот. Она позволяет мне кусать, лизать и целовать себя, пока её глаза закрываются – так бывает, когда летишь на американских горках, и внутри всё замирает.

Боже, она прекрасна.

Видя, что она начинает отвечать на мои поцелуи, я расстегиваю ее маленькие красные шортики, просовываю руку внутрь и ввожу в нее палец.

Она вздрагивает, выгибая спину и вцепляясь в мои руки.

– О боже, – стонет она. – Только не здесь. Что ты делаешь?

Я ввожу второй палец, двигая ими внутри, и смотрю в её огромные глаза. Мокрыми пальцами я ласкаю её клитор.

– Вытравливаю тебя из своего организма, – едва не задыхаясь, выдавливаю я. – Хочешь вытравить меня из своего?

Её глаза сужаются от гнева, она скалится.

И кивает.

– Блять… – рычу я, подхватывая её и разворачивая, чтобы прижать к стене душа. Тонкие полоски света пробиваются сквозь деревянные панели, и я ногой