Тихони - Пенелопа Дуглас

– Дрю Ривз когда–то был одним из моих лучших друзей. – Он сцепляет руки перед собой. – Вот насколько ужасными были мои взгляды, и как мало ты видела, насколько слабым я могу быть.

Он дружил с продажным копом. Я не знала, что они были так близки, но я уже слышала об этом.

Он смотрит на меня.

– Ты когда–нибудь замечала, что я всегда искал тебя глазами в комнате, когда ты росла?

Нет.

Я искала его.

– Ты, наверное, думала, что я просто был добр, – продолжает он, – чтобы убедиться, что ты участвуешь в играх, или что тебе есть с кем поговорить в поездках, или есть на ком практиковать свои навыки выпечки, но правда в том, что я почему–то чувствовал, что мы в одной лодке.

– Пары, – бормочу я. – Все остальные были в парах.

– Ага.

Оба искали свою нишу, свое место.

Он продолжает:

– Я видел, как ты пыталась сохранить мир всякий раз, когда возникал спор…

Пытаясь быть полезной. Ценной.

– Или всегда делала именно то, что тебе говорили, будто ты знала, какой болью было твое появление на свет…

Я вспоминаю Мэделин, мать Мэдока, и всю боль, которую ей причинили, потому что мои родители не могли держаться друг от друга подальше.

– …и это было так, будто ты пыталась заработать свое право на существование.

Мой подбородок дрожит. Разве я так делала?

– Как и я, – добавляет он. – Твое присутствие рядом заставляло меня чувствовать, что у меня есть место. Пока я не решил, что мне нужно найти свое собственное.

Я вытираю глаза. Я понятия не имела, что он так себя чувствовал. Мэдок – и остальная семья – были бы убиты, узнав это.

– Мэдок уже достаточно долго выполнял свой долг, – говорит он мне. – И как бы я его ни любил, я не мог отделаться от чувства, что действительно ответственным поступком было бы перестать быть обузой и оставить его в покое.

Но я возражаю.

– Мэдок любит тебя. Он бы никогда…

– Я знаю. – Его глаза смягчаются, когда он смотрит на меня. – Но тогда моя неуверенность была громче.

Я почти улыбаюсь. Я знаю, каково это.

Он прочищает горло.

– Итак, я пошел в колледж, завел новых друзей, и мы хотели какое–то место, где можно тусоваться, поэтому я купил Грин–стрит.

Я слушала, как он рассказывал мне все. Идея социального клуба – места для общения и вечеринок, а в лучшие дни – для общественной работы и возрождения Уэстона. Молодые люди, ищущие бизнес–инвестиции, могли бы дешево приобрести недвижимость в таком городе.

Конечно, каким бы умным ни был Лукас, он ошибочно предположил, что все такие же хорошие и честные, как Мэдок, и на самом деле верил, что Грин–стрит будет полезна для города.

Ривз захватил власть, у его друга с самого начала был грандиозный план по созданию криминального предприятия и использованию отчаявшегося населения. Люди пострадали, были арестованы…

– Грин–стрит и такие хищники, как Хьюго Наварре, существуют из–за меня, – объясняет он. – Аро и все те другие люди пострадали из–за того, чему я дал начало. Это обрело собственную жизнь, и я до сих пор не знаю, как это прекратить.

Я придвигаюсь чуть ближе, нас разделяет только диван.

– Мэдок бы помог…

– Однажды ночью, – перебивает он меня, история еще не закончена. – Я бросил вызов Ривзу. Мы должны были загнать старую машину в реку. Если бы он выпрыгнул первым, он распустил бы свой жалкий клуб. Если бы я выпрыгнул первым, я бы никогда больше не ступал ногой в Уэстон.

И я знаю остальное, потому что Грин–стрит все еще существует, а Лукас уехал из страны.

– Ты проиграл.

– В тот момент, когда услышал крик из багажника, когда машина наполнялась водой, – возражает он.

Мое сердце надрывается.

Я знала, что кто–то умер, но, Боже мой… На секунду я могу представить себя в багажнике. Ужас от того, как вода хлещет внутрь, и ты в ловушке, не в силах выбраться.

И я могу представить себя на месте Лукаса, слышащего крики и знающего, что он не может остановить тонущую машину.

У меня внутри все сжимается.

– Он был копом с доступом к уликам и цифровым записям, – указывает он. – Он мог подделать что угодно, и у него была целая команда людей, готовых сказать, что я сделал это нарочно.

Кусок дерьма…

Дрю позаботился о том, чтобы, что бы ни случилось, победить той ночью. Блядский ублюдок.

Я почти смеюсь над собой. Почти.

Я теперь немного лучше понимаю своих родителей и братьев. Лукас принимал решения, которые считал безобидными, не видя, пока не стало слишком поздно, как быстро может измениться твоя жизнь. В один момент он мог уйти. В следующий – кто–то умер. Все, кто меня любит, на собственном опыте знают, насколько пагубными могут оказаться, казалось бы, легкие решения.

– Я бы все равно рассказал, – уверяет он меня. – Пока он не пригрозил Мэдоку и Фэллон и…

Я поднимаю глаза, Лукас расплывается за моими слезами.

…и всем нам. Ривз угрожал всем, кто был ему дорог.

Если он мог подставить Лукаса, он мог подставить и моих братьев.

– Я оставался еще какое–то время после этого. – Он начинает двигаться ко мне. – Так близко, как только мог, чтобы убедиться, что вы все в безопасности. Но через несколько месяцев я больше не мог смотреть в гребаное зеркало. Кто–то был мертв, и я хотел умереть. – Он замолкает, края глаз краснеют. – Ты думаешь, что знаешь, кто ты, и за что борешься, и все это летит к чертям из–за череды отвратительных решений, которые убивают всякое предвкушение будущего. Я хотел пойти в полицию. Я хочу пойти туда прямо сейчас.

Он стоит, футболка натянулась на его груди, руки в карманах. Он смотрит на меня, на его лице застыла боль, он словно чего–то ждет.

Он думает, я его ненавижу?

У меня сердце разрывается, когда я смотрю на него, такого далекого.

– Иди сюда, – шепчу я.

Он застывает на месте, его рот открывается и закрывается, будто он пытается сопротивляться мне.

Но единственный выход – это пройти через это, и мы начинаем прямо сейчас. Я никогда не смогла бы его возненавидеть.

– Иди сюда,