Обман - Наталия Джастер

— Она хочет и то, и другое, — доверительно сказала я. — Она хочет всего этого.

— Вот что я предложу. Ее глаза отражают желание, соски напрягаются, и жар излучается между ее ног. Она сидит на мне, лицом ко мне верхом на моих коленях, ее прекрасная влажная пизда покрывает мой ноющий член, когда он устремляется в нее, и я иду выше, глубже с каждым проходом. И это такое острое, страстное и привилегированное место.

— Да, — пробормотала я. — И ее стенки окружают его твердую длину, заключая его в ее влажный жар.

— И я глажу в этот жар, ее открытые бедра зацеплены вокруг моих бедер, ее изысканная пизда распространяется вокруг меня, пропитывая меня до основания, ее плоть пульсирует от удовольствия. И я теряю рассудок из-за нее — с ней.

— И она едет на его толчках.

— И я отчаянно хочу, чтобы она кончила, чтобы она кричала от восторга, и от дикого звука обоих.

— И она катит свои бедра в него. И она влюбляется в него.

— И я люблю ее.

С беспомощным вздохом я повернулась в то же время, когда он схватил мою челюсть и направил меня к себе. Эти клеверные глаза зашипели, прежде чем его рот наклонился горячо против моего. От контакта мои внутренности разжижились, как тающая свеча.

— Я люблю ее везде, — пробормотал он. — Я чувствую хватку ее коленей. Я смотрю, как она бросается вверх, выгибаясь в меня, ее груди заострены. Она вонзается в мои плечи, пока мы отпускаем наши бедра, ее бедра ловят каждый толчок моего члена. Я трахаю ее красиво, занимаясь любовью с ней грубо, вкладывая каждую частицу себя в движения, чувствуя, как ее пизда сокращается, когда она кончает, ее лицо обмякло от экстаза, ее рот разверзся для всего глупого мира, чтобы услышать. Я даю ей все, чего она хочет. И в свою очередь, это чистое нирвана.

— Если она пожелает, я буду делать это с ней вечно, даже когда стены рушатся вокруг нас и земля сгорает до пепла. Я останусь с этой женщиной, последую за этой принцессой в ад и буду продолжать касаться этой будущей королевы все время. Я буду продолжать хотеть ее, продолжать спарринговаться с ней и продолжать возвращаться к ней.

Поэт шепчет:

— Прямо сейчас я люблю ее... потому что я люблю, и любил, и буду любить.

Мои руки дрожали, когда они обхватили его лицо.

— Поэт.

— Я люблю ее, — прошипел он, захватив мой рот.

Через рельсы мои губы открылись, и его язык проскользнул мимо шва. Он прощупал внутри, облизывая меня так, как однажды между моих ног, так, как остальная часть его не могла. Его язык набросился против моего, темп чувственный, наши рты слились — неразрывно.

Я чувствовала каждый длинный взмах, каждый горячий мазок, каждый способ, которым шут целовал меня.

И мне это понравилось.

Я любила его.

Сезоны спасите меня, я любила. Я любила этого дьявольского мужчину так сильно, что это было больно. Он был всем, что разжигало и придавало мне смелости. Он был моей тягой и моим комфортом, моим отрешением и моим фундаментом, совершенно вне контроля, но безопасно укоренившимся на земле.

Эмоция раскрутила мое тело с его оси. Она обнажила меня, но покрыла доспехами. Это было всепоглощающе, лихорадочно и мое.

Я любила Поэта. Я любила его отчаянно.

Мои задыхающиеся губы распутались из его. Я открыла рот, чтобы сказать слова, чтобы обнажиться полностью, но он прижал палец к моим губам и направил меня на камыш.

Мы лежали там, дотягиваясь между прутьями. Я проследила его ушибленную челюсть и рваное горло кончиками пальцев, пока он проследил мой рот словами.

«Стойкая леди, сладкий королевский шип, как прекрасно-жестока ты. Мое тело натянуто, моя душа изношена, от прекрасно-жестокой ты. Высокородная выбрала низкорожденного, это прекрасно-жестокая ты. Этот трюк невидим, это предрешенное презрение, прекрасно-жестокой ты. Итак, когда ты уйдешь, я буду оплакивать нас, прекрасно-жестокие мы.»

36

Бриар

Я проснулась, потирая заспанные глаза. Поэт спал, повернувшись ко мне лицом, и издавал самый милый храп, какой мне доводилось слышать. Наши закованные в кандалы руки, продетые сквозь прутья, были сплетены между собой.

Я смотрела на него, осмеливаясь желать чего-то большего, чем просто это — утро, проведенное рядом с ним, тихое и неподвижное, словно это было чем-то обыденным. Такая простая роскошь.

Здесь должно было вонять, но запахи Весны и Осени перебивали тюремный смрад. Ноты амбры, ветивера и зеленых яблок смешались в воздухе. Мои легкие вбирали его сущность — и чей-то еще аромат. Откуда-то из-за пределов нашего тесного закутка доносился парфюм с нотками кардамона.

Не открывая глаз, Поэт пробормотал:

— У нас гость.

Я обернулась. Мать стояла за пределами моей камеры, ее фигуристая фигура была облачена в платье из оловянного атласа, а руки сложены на животе — поза, которую я переняла у нее. Прутья решетки делили строгое лицо матери на части, пока она смотрела на нас.

Я пошатнулась, поднимаясь на ноги. Поэт сделал то же самое.

Мать подняла руку. В ответ из-за ее спины появился тонкий, как тростинка, стражник с сердитым шрамом, прорезающим челюсть. Он провозился с ключами и отпер дверь.

— Пойдем, дочь, — сказала мать.

Я вздрогнула, услышав, что она обратилась ко мне официально. Она смотрела на меня как на чужака, и я не могла ее винить. Особенно после того, как увидела мои связанные запястья.

Я отступила на шаг. Мое плечо ударилось о решетку, и Поэт тут же положил на нее руки. Картина, которую мы являли собой, нисколько не смягчила мать.

— Пойдем, — приказала она. — Сейчас же.

— Нет, — ответила я. — Не без него.

— Не испытывай мое терпение, Бриар. Если потребуется, тебя вытащат силой.

Поэт прошептал мне на ухо:

— Я бы предпочел не вставать между тобой и еще кем-то. Семейные драмы — это для меня болезненная тема.

Я резко развернулась к нему.

— Я не оставлю тебя.

— Ах, милая. — Он поправил мой подбородок пальцами. — Как бы мне ни было лестно, я не могу этого позволить. Я хочу, чтобы ты была в безопасности и выбралась отсюда. Это значит, что если твоя мать не вытащит тебя, я сам найду способ