Обман - Наталия Джастер

— Это запретно, Бриар.

— Он заставляет меня смеяться. Это не должно быть запретным.

— И ты так же упряма, как твой отец. — На мгновение ее взгляд стал далеким, а мечтательная улыбка исказила ее губы. — То, как этот человек любил. Он делал это так же, как и правил, с жизнестойкостью и упорством, и все же это было непринужденно. Это было безусловно.

Мое выражение лица, должно быть, было благоговейным, потому что ее полная слез улыбка стала шире. Затем она посерьезнела и прочистила горло. — Есть ли что-то, что ты хочешь обсудить со мной насчет...?

Жар разлился по моей коже. Несмотря на то, что я была взрослой женщиной, мы никогда не говорили о близости, потому что каждый раз, когда она пыталась, я воздвигала разводной мост. Даже сейчас, после всего, что делал Поэт, я не знала, как подступиться к этой теме.

Моя мать подвинулась ближе.

— Бриар, я не буду оскорблять тебя, разговаривая так, словно ты все еще ребенок. Но отдаваться мужчине...

— Я не отдаюсь, — сказала я мягко, но уверенно. — Я делюсь собой.

Гордость осветила ее черты.

— Если я посоветую тебе держаться подальше от Поэта, это приведет только к обратному результату. Без сомнения, твой отец предупредил бы меня не меньше. Король или нет, он был бы на твоей стороне. — Она сосредоточилась на мне, морщинка появилась между ее бровями. — Но ты не рассказала мне свои секреты.

Я сглотнула.

— Мне нужно было хранить секреты.

— Мы должны скрывать вещи, да. Мы должны делать вещи, которые причиняют нам боль, особенно в нашем положении, но, пожалуйста, перестань скрываться от меня, когда мы наедине. Ты можешь поговорить со мной. Что бы ты ни сделала, ты для меня все, и я горжусь тобой.

— Почему? — спросила я. — Я нарушила каждый писаный и неписаный закон.

— Законы не делают нас лучше. Наши ошибки делают, если мы поднимаемся над ними, — вздохнула она. — То, что ты сделала — я не могу сказать, что ты поступила правильно. Ты сделала плохой выбор, но и доблестный тоже. Если ты ни к чему не питаешь страсти, ты не можешь быть честной королевой. Правитель принимает смелые решения, а не просто осторожные. Ты сделала то, что считала правильным. Ты стремилась защитить невинного ребенка от ненависти.

— Независимо от происхождения или наследства, мы проводим свои жизни, учась быть монархами. Но за последние недели ты проявила больше решимости, чем я когда-либо видела. Вот почему я не волнуюсь о том, какой королевой ты станешь. — Она убрала прядь волос с моей щеки. — И я уже давно подозревала насчет Поэта.

— Что они с ним сделают? — умоляла я.

— Они еще не решили. Они вызовут вас обоих перед судом снова и предложат проявить снисходительность, если вы скажете, где Нику. Если откажетесь, вас изгонят из Весны до коронации.

Это могло занять целую вечность. Десятилетия, в течение которых я не увижу Элиота, в течение которых Мать должна была приходить сюда одна. Мы бы никогда не ступили в Весну вместе, потому что, когда я вступлю на престол, она будет мертва, если не недееспособна.

Моя грудь сжалась. Мать могла спорить со мной по этому поводу, но она должна была понять, каково это — разрываться между сердцем и долгом. С этим ничего нельзя было поделать. Я не отдам им Нику.

— Бриар. — Мать взяла мое лицо в ладони. — Мне больно видеть, как это происходит с тобой.

— А как же Поэт? — продолжала я настаивать.

Она заколебалась.

— Весна не казнит его. Но наказание шута будет физическим, если вообще что-то будет.

Его привяжут к терновым лозам и оставят на площади на несколько часов. Или заткнут ему рот огненным перцем, пока его горло не закипит и не покажется, что язык плавится. Какой бы пытке или увечью его ни подвергли, Поэт исцелится, но он не забудет. И он никогда не будет прежним.

Чтобы порадовать публику, они не причинят необратимого ущерба. Несмотря на то, что он лгал Короне, они сохранят его способность говорить и шутить.

Или, может быть, они изуродуют его, превратят в кого-то неузнаваемого.

Тошнота подступила к горлу. Истерика сжала горло.

Они могли продолжать искать Нику без нашей помощи. Они могли в конечном итоге найти его, если Весна и Лето будут настроены воинственно.

Помимо паники, я уткнулась лицом в подушку и боролась за дыхание. Мать потирала мне затылок, бормоча то, что ускользало от меня. Это не имело значения. В данный момент ее прикосновение было мне нужнее, чем слова.

Слова. Написанные.

Указ о дураках. Непрошенным, документ всплыл у меня в голове. Интуиция заставила мой разум мчаться.

Я встряхнулась, вспоминая каждую строчку и ища что-то. Только одну вещь.

— Дураки, и все, что они собой представляют, должны быть привязаны к своему новому Сезону, — продекламировала я вслух. — Дураки, и все, что они собой представляют... привязаны к своему новому Сезону.

Еще раз я повторила:

— Дураки, и все, что они собой представляют...

И все, что они собой представляют.

Все, что они собой представляют.

Я подскочила на месте. Блаженный воздух вернулся в мои легкие. Мать и Отец с симпатией относились к рожденным душам, но это было не их время, чтобы бросить вызов этому. Я не смогу убедить наш континент, а тем более Королевских особ, в одночасье. Однако великие подвиги начинались с робких шагов. Возможно, это не было наследием Матери, но, может быть, оно было предназначено стать моим.

— Мама. — Я подвинулась ближе. — Мне нужно обсудить кое-что с тобой.

Два часа спустя мы вошли в Большой зал, где завтракали члены королевской семьи. Стражники, конечно, сопровождали нас. Весна больше не хотела выпускать меня из виду.

На моем атласном платье были короткие рукава, юбка шуршала вокруг моих ног, а на поясе была цепь. Я выбрала серебряный — цвет трезвой Зимы. А также цвет доспехов.

Но вместо меча у меня были слова. У меня было откровение.

У принцессы был припрятан туз в рукаве.

Базил и Риз вскочили на ноги, когда мы вошли. Королевы отложили столовые приборы и в изумлении вытаращились. Мать ждали, но мне запретили есть с ними. То, что я пренебрегла этим, пылало на их лицах.