Чертовски Дикий - Ленор Роузвуд

— приглушенный маской, но всё же слышный — это чистая, блять, тоска. Его массивные руки обхватывают её, как всегда бережно, словно она сделана из тончайшего стекла, несмотря на то, что мы все знаем: при должной мотивации она могла бы убить альфу голыми руками. И, судя по всему, была к этому близка.

Они остаются так на мгновение, прежде чем Призрак отстраняется, быстро жестикулируя: Нужно собираться.

— Мы сначала закажем завтрак, — предлагаю я. — То место на углу доставляет, верно?

Н-Е Х-О-Ч-У Е-С-Т-Ь, — показывает он, уже сползая с кровати. Я знаю, что это ложь. Мы альфы. Я уже сам подыхаю от голода.

— Призрак... — начинает Айви, но он уже идет в ванную, собирая вещи с механической эффективностью. Классическая тактика избегания.

Она смотрит на меня, и в её глазах плещется тревога.

— С ним всё будет в порядке?

— Будет, — лгу я, потому что что еще я могу сказать? Что эти визиты каждый раз уничтожают его? Что он вернется с таким видом, будто из него выскребли всё нутро ржавой ложкой? — Это просто... тяжело для него.

Призрак выходит из ванной, одетый в темно-серые джинсы и черное худи, в котором он выглядит еще более угрожающе, чем обычно. Как и перчатки без пальцев, закрывающие шрамы на кистях. Шрамы от тщетных попыток защитить лицо от кислоты и шрамы от последующих операций.

Он задерживается у кровати, его руки мелькают в быстрых, резких знаках, предназначенных только для меня:

Присмотри за ней.

Всегда, — отвечаю я жестами, и я не шучу.

Он поворачивается к Айви, и мгновение они просто смотрят друг на друга. Затем она вскакивает на колени на кровати, тянясь к нему. Он наклоняется — низко наклоняется, — и она прижимается своим лбом к его, обхватив ладонями его лицо в маске с такой нежностью, что у меня в груди становится тесно.

— Возвращайся скорее, ладно? — шепчет она.

Он кивает ей в ответ, медленно отстраняется, словно физически больно разрывать дистанцию, и уходит. Дверь закрывается с такой финальностью, что звук, кажется, эхом отдается в внезапно притихшей комнате.

Айви опускается на пятки, глядя на дверь.

— Он не в порядке.

— Нет, — признаю я, подвигаясь к ней ближе. — Не в порядке.

Она поворачивается ко мне, и решимость в её глазах просто великолепна.

— Расскажи мне. Всё, что можешь. Всё, что он позволит тебе рассказать. Что с его мамой? Почему он ненавидит клинику? Что с ним случилось?

— Это... сложно, — снова говорю я, как и в прошлый раз, когда она спрашивала. Видимо, моё любимое слово.

— У меня есть время, — она устраивается у изголовья, кутаясь в одеяло — наполовину инстинкт гнездования, наполовину броня. — И тебе нужно рассказать мне, потому что я не смогу помочь, если не буду понимать.

Дело в том, что она права. И, возможно, она именно то, что нужно Призраку. Тот, кто не даст ему бесследно исчезнуть в собственной тьме без боя.

— На него напал отчим. С кислотой. А его мать не смогла смириться с тем, что это произошло, — начинаю я, устраиваясь рядом с ней. Наши бедра соприкасаются сквозь одеяло, и её затяжной аромат течки всё еще заставляет мой рот наполняться слюной, несмотря на тему разговора, но я сглатываю это чувство, хотя оно ощущается как горсть камней. — Она нездорова. Психически, я имею в виду, поэтому живет в специализированном центре. Она не помнит, что Призрак — её сын. Когда она видит его, она думает, что он...

— Демон, — тихо заканчивает Айви. — Ты упоминал об этом.

— Да. Она думает... ну, она думает, что её сын мертв. И что Призрак — это демон, притворяющийся её сыном, — объясняю я, и моё сердце сжимается от искренней боли и сострадания в смягчившемся взгляде Айви. — Она была первой, кто его так назвал. Призрак (Wraith). Поэтому... он сменил имя. Больше не откликается на старое. Говорит, что она права и он умер. Это уничтожает его каждый раз. Видеть, как она смотрит на него, как на оживший кошмар, даже в маске, когда всё, чего он хочет — это пять минут, за которые она вспомнила бы, что любила его.

— О боже, — выдыхает Айви, почти шепотом.

Я знаю, что Призрак не против, и даже хочет, чтобы я рассказал, но у меня появляется то самое покалывающее чувство, что остальная часть этой истории — не моя, чтобы её пересказывать. Поэтому я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и провожу рукой по волосам.

— Он ездит в клинику под Сидарбруком раз или два в год, — меняю я тему. — Иногда шрамы стягиваются, и им нужно дополнительное лечение. Обычно инъекции. Думаю, в этот раз просто осмотр, но я не знаю точно. Он... скрытный. Никогда не говорит мне, что там происходит.

Потому что ты орал как резаный, когда в последний раз видел его лицо, будучи тупым ребенком, — ругаю я себя внутренне.

Я вижу, как она переваривает всё это, её океанские глаза темнеют от чего-то, похожего на решимость вперемешку со скорбью. Её пальцы сжимаются на моем бедре — не в сексуальном плане, а просто... ища опору. Будто ей нужен якорь. Мне он тоже нужен.

— Пиздец, — шепчет она наконец, и в этом слове веса больше, чем в любом развернутом ответе.

— Да, — я откидываюсь на изголовье, внезапно почувствовав себя измотанным, несмотря на ранний час.

Айви долго молчит, её рука всё еще лежит на моей ноге. Пыльные лучи утреннего света, пробивающиеся сквозь шторы, подчеркивают зелень и синеву в её взгляде. Даже когда она встревожена и переваривает тяжелое дерьмо, она чертовски красива.

— Кажется, я знаю, как помочь, — внезапно говорит она, голос тихий, но уверенный.

Я поворачиваюсь к ней, вскинув брови.

— Да?

Она поворачивается ко мне всем телом, и в её выражении лица есть что-то такое, от чего мой пульс ускоряется. Это уже не страх или беспокойство, а что-то другое. Что-то, от чего её запах жимолости чуть усиливается, становясь слаще, чем за всё утро.

— Моя течка закончилась, но она еще... теплится. Где-то на грани. И я думаю... — она делает паузу, кусая нижнюю губу так, что мне хочется наклониться и...

Соберись, придурок.

— Я думаю, что если мы будем втроем сегодня вечером, это поможет, — продолжает она. — Заземлит его после всего этого. Это то, что омега делает для альфы, — её щеки слегка розовеют, но она не отводит взгляд. — И я сама этого хочу. Я хочу вас обоих.

У меня пересыхает во рту. Образ, вспыхнувший в голове — Айви между нами, принимающая нас обоих, признанная своей