Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

всё равно: оставить ребенка или избавиться. У неё не было плана. — она рассказывает это так, будто речь не обо мне. — Но она знала, что должна поговорить с ним. И когда она это сделала, он пришел в ярость. Назвал её шлюхой, сказал, что это мог быть чей угодно ребенок. А потом начал угрожать. Сказал, что если она сама его не уничтожит, то он сделает это сам. — в её глазах снова стоят слезы, она стучит сигаретой по столу, и у меня тоже начинают наворачиваться слезы. — Не нужно быть детективом, чтобы читать между строк. Но твоя мать... в ней был огонь и стальные яйца, и она отказалась тебя уничтожать. Но ей было страшно. Страшно за тебя и за себя, поэтому она сбежала с острова. И быстро поняла, как тяжело быть матерью-одиночкой. Богом клянусь, она пыталась. Долгое время она вкалывала как проклятая, чтобы обеспечить вас двоих. Но жизнь никогда не давала ей поблажек, сколько бы она ни работала.

Я рассматриваю стены, чтобы не смотреть на неё. Чтобы не показывать слезы.

— Почему ты мне не говорила?

— Она не хотела. Думала, так будет лучше. Для тебя, по крайней мере. Самой ей, с другой стороны, пришлось несладко. — её голос срывается, и я начинаю понимать, почему тетя Мидж всегда была так непреклонна, когда дело касалось моей матери.

— Кто он?

Дрожащей рукой она подносит сигарету к губам, делает глубокую затяжку и качает головой.

— Я дала обещание, Иса. Она заставила меня поклясться, что я никогда тебе не скажу.

— Пожалуйста. Я должна знать.

Она продолжает качать головой, опуская взгляд.

— Ты сдержала каждое обещание, тетя Мидж. Каждое! Какая теперь разница? Она мертва!

— Теперь это важно как никогда.

— Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Тишина повисает между нами, мое нетерпение растет с каждой секундой.

— Зачем ей было возвращать меня сюда? Тебе не кажется, что это было глупо с её стороны?

— У неё не было выбора. Поверь мне, она бы этого не сделала.

— Так почему она сделала это, если здесь так опасно?

Тетя хмурится и смотрит на меня так, будто не верит, что я спрашиваю о таких вещах.

— Ты правда совсем ничего не помнишь?

— О чем?

Со вздохом она качает головой.

— Ты просишь меня открыть слишком много ящиков пандоры разом, Иса.

— А ты всё еще держишь всех чертей внутри. Дай мне хоть что-то. Хоть зацепку. Я всю жизнь верила, что моя мать — кусок дерьма и наркоманка, а ты пытаешься сказать мне обратное. Мне нужно знать, что заставило её вернуться. Что заставило её рискнуть и привести меня обратно к человеку, который хотел меня уничтожить.

— Имя «дядя Джордж» тебе о чем-нибудь говорит?

Не успевают слова сойти с её губ, как в моей голове, словно отмычкой, открываются воспоминания. Образы.

Ребенок, держащий светящееся сердце. Вокруг темнота. Лицо ребенка почти светится. Грустные глаза. Нежные руки. Красное сердце. Глубокие вдохи. Красное. Повсюду красное.

Мой разум впадает в транс, затягивая меня в это воспоминание.

— Я звала его дядя Джордж. Он был... мужем тети Тессы.

— Она не была тебе настоящей тетей. Она присматривала за тобой, когда матери нужно было на работу или она уходила по делам. Пожилая женщина, жила по соседству. Твоя мать ей доверяла.

— Я проснулась посреди ночи. Кто-то шептал мне на ухо. Я видела на стене картину: ребенок... со светящимся сердцем. — воспоминания налетают быстрее, ярче, я качаю головой. — Нет, не ребенок. Мужчина. Иисус, наверное?

— Да, Святое Сердце Иисуса. Твоя мать говорила, что та женщина была очень набожной. Продолжай.

— Он сказал мне... расслабиться. Что мама за мной не придет. Что мы просто посидим вдвоем с дядей Джорджем. — холод заполняет грудь, ледяные ветви страха прорастают откуда-то из глубины живота. — Он положил руку... мне на живот. А потом в штаны. — я зажмуриваюсь, будто это поможет стереть картинку, которая продолжает крутиться перед глазами. — Я закричала, и он сказал, что если кто-то услышит, ему придется сделать им больно. Я помню боль. Такую сильную, что я потеряла сознание. — я судорожно выдыхаю и открываю глаза. Тетя Мидж смотрит на меня, её глаза полны слез. — Когда я очнулась, везде была кровь. Море крови. И пришла мама, она подхватила меня на руки. — голос срывается, я начинаю рыдать. — Она говорила: «Всё будет хорошо, малышка», а я посмотрела в сторону — у него кровь была на горле и на всех руках.

— Она прыгнула в машину и гнала много миль, пока не добралась до этого острова. Когда она привезла тебя ко мне, ты вся была в его крови. Мы с дядей Хэлом забрали тебя, я отмыла тебя и завернула в одеяло, просто качала на руках, пока твоя мать билась в истерике. — она шмыгает носом и вытирает свежие слезы. Мои слезы застыли пеленой перед глазами. — Она сказала, что должна оставить тебя со мной. И заставила меня пообещать, что я защищу тебя. Что никогда не скажу тебе, кто твой отец на самом деле.

Она кладет руку мне на плечо, достает что-то из сумки, висящей на стуле, и пододвигает ко мне. Тут я окончательно срываюсь. Все мои школьные фотографии лежат стопкой, а сверху — большой снимок, где мы с мамой, когда я была совсем маленькой, лет пяти. Она улыбается и указывает в камеру, её лицо здоровое и сияющее, обрамленное теми самыми огненно-рыжими локонами.

— Я забрала это сегодня утром. Там, где она жила, под путепроводом. Я не мать, так что не мне судить, кто хорошая мама, а кто плохая. Но одно я знаю точно: она любила тебя. Настолько, насколько может любить наркоманка, она тебя любила.

Я окончательно ломаюсь, и тетя Мидж обнимает меня, притягивая к себе.

— Я наговорила ей столько ужасных вещей. И теперь она никогда не узнает, как мне жаль.

— Она знает, маленькая. Она знает.

ГЛАВА 56

Люциан

Я взбалтываю напиток в стакане, не отрывая взгляда от пустой постели на экране монитора. Скрежеща зубами, я прокручиваю в голове её последние слова перед уходом. «Отпусти меня». Они звучат в унисон с тем вечером, когда Амелия висла на моей руке, пытаясь разжать мои пальцы.

Я швыряю стакан через всю комнату, и он разлетается вдребезги