Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

Я смотрю на нее в свете, пока звезды начинают мерцать. Она запрокидывает голову, глядя на небо так, словно никогда его не видела. Эти звезды всегда были здесь. Просто из Башни Тоттенхэм их, может быть, не было видно, засвеченных огнями города. Темнота открывает свет.

Я позволяю себе смотреть на нее несколько минут, пока не приходит мысль: ей может понадобиться думать, что я отвлечен и не слежу за ней, чтобы поговорить с другом. Я делаю вид, что занят кухней, придумываю, что приготовить. Я не планировал оставаться здесь на ночь, но видно, что ей лучше вне Лондона, тут даже вопроса нет.

Проходит всего несколько минут, и, слава богу, я успел отключить уведомление на пляже, я был уверен, что вот-вот выдам себя полностью, как появляется сообщение от нее.

Rapunzel: Я так рада, что тебе понравилось видео! И да, я была счастлива.

ListeningToHer: Хорошо. Ты заслуживаешь этого, маленькая певчая птичка.

Rapunzel: Ты слишком добр ко мне.

ListeningToHer: Никогда. Ты делаешь это легко. Надеюсь, у тебя будет еще много счастливых дней.

Rapunzel: Я тоже. В сегодняшнем дне было что-то особенное. Магия.

Да. Она права.

Я даже не помню, когда последний раз был так расслаблен. Интересно, думает ли она, что этот день особенный, потому что она выбралась из Башни Тоттенхэм, оказалась за пределами Лондона, на пляже. Или она поняла, что это мы.

Уж она-то должна видеть разницу? У нее были недели свадебных приготовлений, когда она могла свободно ездить и покупать все, что хотела.

Она не снимает новое видео, но я слышу тихую мелодию — она слушает то, которое мы сделали сегодня. Когда я снова смотрю на нее, она отвернута. Откладывает телефон, вздрагивает.

Меня царапает ощущение вины. Предательство ли это — притворяться другим? Просто другом, когда я хочу куда большего.

Ее дрожь быстро проходит. С поджаренными бутербродами с сыром, миской яркого салата с самыми вкусными ингредиентами и тарелкой шоколадных трюфелей я выношу еще и мягкий кремовый плед, перекинутый через руку.

Я набрасываю его ей на плечи, щелкаю по носу, смягчая нежность игривостью.

— Нельзя дать тебе замерзнуть, правда?

Она прислоняется ко мне, и я усаживаю ее на деревянную скамью рядом с собой за столом, так, чтобы мы слегка касались. Это так просто. Естественно. Я не знаю, чувствует ли она тепло, исходящее от нас.

Я не извиняюсь за простую еду и не предлагаю идти внутрь. Лотти ест жирную еду с жадностью.

За едой я рассказываю ей о пляжах, которые, думаю, ей понравятся, когда я повезу ее — Таиланд, Хорватия, Чили, Южная Африка — и она мечтательно слушает. Я стараюсь описать, как я это представляю: длинный песок, солнце, волны. Мы вдвоем. Я повезу ее туда, и она будет смотреть на далекий горизонт, окрашенный розово-голубым закатом, а мы будем парой.

И именно тогда я вижу в ее глазах проблеск чего-то темного. Мне напоминают, что для нее это договорной мафиозный брак, и она — трофей войны.

Когда на тарелках остаются только масляные разводы и порошок какао, а в миске — вялые листья салата, я приношу кружки горячего чая, и разговор затихает до ленивых пауз.

Она держится, но в конце концов кладет голову мне на плечо. А я слишком наслаждаюсь ее доверием, гладя ее волосы.

— Пора спать, — говорю я ей в ухо.

— Да. Да, верно. — Она вздрагивает, чуть пошатывается. — Пойдем.

В доме она вроде в порядке, но когда я приближаюсь, закрыв массивные стеклянные двери, она застывает.

Словно не может пошевелиться от страха — что я могу сделать. Или не сделать.

Черт.

Я сдерживаю вздох раздражения. Мы снова вернулись к началу.

— Я могу спать на диване, если тебе так будет спокойнее, — говорю я, останавливаясь перед ней, посреди гостиной. — Никакой спешки.

— Ник, ты же сказал, если я буду умолять…

У меня приподнимаются брови. Внезапный поворот.

— Я хочу тебя. Пожалуйста. — Она тянется и хватается за мою рубашку, притягивая себя. Секунду я не двигаюсь. Это почти то, чего я жажду. Почти то.

Каждый атом моего тела требует, чтобы я воспринял это как есть. И я не удерживаюсь: мои руки поднимаются, чтобы обнять ее, целовать, держать за шею, жадно гладить языком ее язык. Она сладкая и пьянящая. Я взмываю от этого поцелуя, и жар, который искрился между нами весь день, пронзает мой член.

Я сохраняю лишь кроху здравого смысла, чтобы отстраниться и заглянуть ей в глаза. Там есть сомнение, но есть и желание. Она кивает. Мы соприкасаемся лбами, я вдыхаю ее аромат — клубника и ваниль. Я бессилен сопротивляться.

— Я обещал, если будешь умолять. А я держу слово. Пойдем.

На лестнице воздух немного застоявшийся, и она напрягается. Наверное, просто потому, что в доме живут не постоянно. Ее дыхание сбивается, но стоит нам войти в спальню, и она видит распахнутые во всю стену окна, ведущие на балкон, — дыхание выравнивается.

Комната погружена в тень и озарена лунным светом. Я отпускаю ее, позволяя осмотреться. Огромная кровать у стены, переливчатый ковер, а возле скрытой перегородки, за которой, вероятно, ванная, стоит отдельностоящая чугунная ванна на ножках, развернутая к океану.

Я щелкаю светильником и сажусь на край кровати, наблюдая.

Желание есть, да. Это не притворство. Но есть и что-то еще. Она пытается отвлечь меня, соблазнить. И это действует. Мой член напряжен до боли, когда она одним резким движением стягивает платье через голову, оставаясь в белых кружевных трусиках и подходящем лифчике.

— Ты так прекрасна. — Я маню ее рукой. Я не знаю, что у нее на уме, но не думаю, что речь идет о Башне Тоттенхэм. Не после того, как с ней обращался ее отец.

Она просовывает пальцы под резинку белья, все еще стоя слишком далеко, чтобы я мог дотронуться, и немного смущенная. Движения ее медленны, тогда как мое нетерпение растет с каждой секундой.

— Сейчас, ptichka.

8

Лотти

Сексуальная. Живая. Сильная. Лучшая версия самой себя. Такой я себя чувствую, когда скольжу к нему. Я — коктейль из яда, счастья, безумия, сексуального подъема и дрожащего страха. Еще до того, как оказываюсь в пределах его досягаемости, я расстегиваю лифчик и стягиваю его. Это не изящно — я нервничаю, и пальцы автоматически скользят туда, где спрятан клинок.

Я стараюсь выбросить лифчик как можно небрежнее — на кровать. И вот я уже в его