Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

Это первобытно. Грязно. Воздух густ от запаха моих и его соков — его атласно-мускусный, и я хочу втереть его в кожу. Поднимаю взгляд на его лицо.

Он не закрывает глаз, когда вздрагивает от разрядки, его выражение в полумраке дико прекрасно. Меня снова трясет, когда последняя горячая полоса ложится на меня. Можно сказать — он выглядит одержимым, если б не то, что мы знакомы всего пару недель.

— Моя жена. — Его движения замедляются.

Он владеет мной.

Мысль слишком сильна; я зажмуриваюсь от жара этого всего. От него. Я липкая и теплая между ног и повсюду, на груди. Истощенная, удовлетворенная, я дрожу от усталости.

Я его жена.

Наверное, до этого момента это не до конца доходило до меня. К лучшему или худшему — мы связаны. Все изменилось. У меня его фамилия. Мы устроили свадьбу, на которой присутствовали все мафиозные боссы Лондона. Больше я не анонимна. Всю жизнь я сидела в башне, а теперь выпрыгнула — и не знаю, есть ли у меня парашют.

Тепло его семени почти утешительно, как ни странно. Если его поцелуй в рот был последним внеземным опытом этого сюрреалистичного дня, то его сперма — одеяло, что держит меня в безопасности.

Что-то мягкое и теплое касается груди, и я с трудом открываю глаза. Оргазмы всегда усыпляют, но это — другой уровень. Николай берет тряпочку и аккуратно вытирает следы, что он оставил. Грудь, живот, ниже — он очищает меня.

Я принимаю это.

Я не в силах остановить его. Все мои конечности тяжелы и покалывают. Когда он пододвигает меня выше, набрасывает одеяло и прижимает меня к себе, я не спорю.

Я совершенно голая, и при этом все еще девственница. Но я в его постели, и он держит меня, одной рукой в волосах, другой — за талию, даря мягкие поцелуи по лицу. Щеки, губы, закрытые веки — так мило и нежно; его нагая грудь шершавой щетиной греет мои. Выжатая до тла, я не могу придумать, почему не должна радоваться этому…

И тут я вспоминаю.

На всю оставшуюся жизнь.

Я должна была убить его… Может, завтра?

5

Николай

Я знал, что ей понравится дом у моря в Корнуолле. Она была насторожена всю дорогу — короткий перелет на джете, потом кабриолет, что я держу у аэродрома. Но стоило нам приехать к старому каменному коттеджу с большой, залитой светом пристройкой с южной стороны, как она, словно бабочка, потянулась к французским дверям, распахнула их и вышла на террасу.

Ее зеленое, цвета морской волны, платье такое же невесомое, как и все, что я видел на ней. Шелк и кожа. Она создана для комфорта. Яркий, но прохладный конец лета. Бриз треплет волосы Лотти, пока она смотрит вдаль. Синее небо с кучками облаков, уносящихся на восток. Чайка кружит, кричит. Соль в воздухе — густая, тяжелая.

— Боже мой… я ведь не… — она не заканчивает, и не нужно. Я понимаю: она давно не бывала за пределами башни, а за пределами Лондона и подавно. Я не говорю ей, что купил этот дом после того, как увидел у нее в видео фон с обрывом и золотым песком внизу.

Она глубоко, полной грудью вдыхает воздух, срывается с места, бежит по террасе вниз на газон, спускающийся к низкому валу, что скрывает каменную стену и заманчивый проход.

— Это к пляжу? — спрашивает она, оборачиваясь.

Ей хватает одного взгляда, чтобы найти разрешение на моем лице. Я не уверен, что она в нем прочла, слишком много чувств поднимается во мне. Но ответ для нее очевиден: да.

Она приподнимает юбку и исчезает, сбегая по ступеням. Я прикусываю язык: не буду приказывать ей быть осторожнее на мелких камнях. Она взрослая. Свобода всегда идет вместе с риском. Так что я следую за ней, готовый подхватить, если оступится, разделяя ее радость в месте, что я купил для нее.

Десятки ступеней вниз к крошечному частному пляжу, зажатому скалами, где упрямые растения с розовыми цветками держатся за камень. Внизу она издает звук счастья, стаскивает туфли и ступает на песок. А я — снова поправляю член в брюках. Опять.

Она жадно оглядывает все — белую пену, серо-синие волны, линию ракушек и водорослей, что оставил отлив. А я? Я смотрю на свою девочку. Так же иссохший по ней, как она — по миру. Что-то внутри меня расслабляется, видя ее счастливой на солнце, вживую, а не через ее пение.

Я засовываю руки в карманы, пока она бежит в море, ее юбка липнет к ногам на ветру. Ее визг от холода и смех, когда волна мочит подол, заставляют меня улыбнуться. Но не так сильно, как взгляд через плечо:

— Нельзя приехать на пляж и не залезть в воду, мистер крутой босс мафии Эдмонтон, — кричит она.

— Ах, знал же, что она — беда, — бурчу себе под нос, стаскивая туфли и носки, снимая пиджак и галстук, аккуратно складывая рядом с тем, как она бросила свои вещи.

Я номинально закатываю брюки. И признаю — песок под ногами приятен. Слишком долго я работал без отдыха. Надо что-то менять. Если я не могу позволить себе день на пляже, какой вообще смысл в крови, что я проливал, чтобы стать королем Эдмонтона и защитить Лотти? Как она узнает, что она моя, если я не провожу с ней время там, где ей нужно — на воздухе?

— Глубже, ты едва намочил ноги, — дразнит она, когда я стою, скрестив руки, с водой у пальцев.

— Это не я мокну, это ты, — отвечаю я.

Она краснеет, но улыбается, протягивая ко мне руки, маня. Мой член откликается толчком желания. Секс меня обычно не волнует. Желание — зуд, который я чешу на ближайшей женщине. До Рапунцель мне было все равно. Я никогда не хотел добиваться. Но в Лотти есть что-то, что гонит кровь к члену. На ней почти ничего не видно — ни декольте, ни бедра. Но ее взгляд…

Она не понимает, как близко к тому, чтобы я перекинул ее через плечо, уложил на теплый песок и отымел прямо здесь, под солнцем. Она в моей власти. Но я позволяю ей взять мои руки и тянуть меня дальше в море.

— Лотти, — предупреждаю я, когда волна подступает к костюму, который мой портной, наверное, разрыдается, если я испорчу соленой водой.

— Что? —