Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

— Босс, ее машина остановилась в паре улиц отсюда, — звучит напряженно Михаил.

Я киваю, чтобы его успокоить. Он не понял, что я не настолько псих, каким меня считают. Наоборот.

Это было просто. Мой дядя замышлял взорвать весь Башню Тоттенхэм — ублюдок думал, что свалит вину на Браунов и отметится. Но любить мою девушку и рисковать ей? Ни за что.

Он умер от очень правдоподобного сердечного приступа. Когда брат заявил, что продолжит план, он «случайно» умер от передозировки.

Но к тому времени я уже понял: чтобы защищать ее, мне нужно стать главой. Я взял бразды правления, собрал всю семью Эдмондов и заставил сдать телефоны, чтобы я мог контролировать повестку. Потом я спросил, кто готов идти на атаку на Башню Тоттенхэм, и расстрелял всех, кто поднял руку.

Не «прикоснись — умрешь», а «даже подумай — и умрешь».

Историю я подал так, будто они оспаривали мою власть. Я действовал тонко: как с братом и дядей — оставил тело и понятную причину смерти. Я никогда не был жесток с оставшимися в живых. Я знаю, что такое потеря, ведь моих родителей убрали — просто исчезли, это фирменный прием Тоттенхэма.

Потом немного давления, еще пара финансовых толчков и Дэвид пригласил меня говорить о мире. Легко.

— Босс, посмотрите, как это выглядит…

— Она придет, — обрываю я Михаила.

Он быстрый и преданный, но любит говорить то, что я уже знаю. Не его вина.

Лотти остановилась, чтобы записать то, что, возможно, будет ее последним роликом как Рапунцель. Обычно она делает несколько дублей, и мне это нравится больше, чем следует. Но в этот раз…

Она смотрит в камеру, ее блестящие темно-коричневые волосы падают на глаза. На заднем плане длинный песчаный пляж и ярко-голубое небо. Когда она двигается, за ней будто тянется темная тень.

Она поет завораживающую арию. Такое себе — может, по-итальянски? У меня это звучит из телефона на динамике, прямо в церкви. Михаил выглядит тошнотворно, а в первых рядах Грант Ламбет обменивается удивленным взглядом с женой. Сволочь. Я бы послал его и его мнения к черту, если бы меня кто-то еще волновал, кроме Лотти.

Когда она сводит верхнюю ноту, она криво улыбается в камеру и говорит:

— Просто хотела сказать, что ненадолго исчезну. Пока.

И все.

Я набираю сообщение — она ждет ответа. Я смутно осознаю, что вся церковь смотрит, как я пишу невесте после того, как проиграл ее пение перед молчаливым залом.

ListeningToHer: Великолепно. Но все в порядке, певчая птичка?

Rapunzel: Если честно, я не знаю.

Ох. Ее честность убивает меня. Она понятия не имеет, что я позабочусь о ней во всех смыслах.

Rapunzel: Просто подумаю, что я буду ограничена в том, что смогу опубликовать.

Моя птичка явно слышала, как я не разрешаю своей команде держать какую-нибудь технику, что может нас скомпрометировать. Честно, мы потрошили кучу телефонов, и она права. Я не рискну оставить ей старый аппарат.

ListeningToHer: Я надеюсь, ты все еще будешь петь.

Rapunzel: Может быть. Имеет ли это вообще значение, если ты этого не услышишь? Как в той истории с деревом, которое падает в лесу и никто не слышит, что оно действительно падает?

ListeningToHer: Твое пение имеет значение, если оно делает тебя счастливой.

Rapunzel: Не совсем.

ListeningToHer: Это важно для меня. И для твоего счастья.

Rapunzel: Спасибо. Мне тоже. ❤️

Иногда она так делает, и я замечаю, что она не шлет сердечки никому другому. Я стараюсь не придавать этому слишком большого значения, потому что знаю, что будет нелегко убедить ее принять меня по-настоящему, как мужа.

Но, может, этого будет достаточно, чтобы защитить ее, сделать счастливой и постепенно заслужить ее доверие, хоть я и не достоин этого.

ListeningToHer: Увидимся.

Rapunzel: Надеюсь.

Улыбаюсь и засовываю телефон в карман. Я смотрю на вход в церковь. Она придет.

В груди бурлит радость, когда она появляется в дверях. Моя девочка пришла, чтобы выйти за меня. По-настоящему. Я рассматриваю ее лицо, частично скрытое тонкой белой вуалью, и выражение остается загадкой. Но очертания ее тела… Это платье. Блять, не знаю, сколько оно стоило. Половина состояния Эдмондов — мне все равно, потому что белый шелк и кружево сидят на ней идеально. Она прекрасна в любом, но в платье, которое она выбрала, чтобы выйти за меня, которое оплатил я?

Совершенство.

Музыка взмывает ввысь, и я не сразу понимаю — это у меня в голове или на самом деле, пока весь храм не встает.

Она идет ко мне, плавная, как лебедь, и эту картину портят лишь две вещи. Я не вижу ее лица и рядом с ней, под руку, идет ее отец, с кислой гримасой на лице.

Дэвид Тоттенхэм даже не пытается скрыть презрение, когда вкладывает руку Лотти в мою. В ответ я не сдерживаю самодовольную улыбку.

Я победил. Она будет моей. Сначала женой. Потом любовницей. Моей девочкой. Моей душой.

Голова ее склонена вниз, и при ее росте — куда меньше моего — вуаль полностью скрывает ее мысли.

Я беру ее за руку, притягиваю к себе.

— Хорошо, что ты все же явилась, ptichka.

— А как же, — она поднимает подбородок, и мне не по себе: словно она видит меня, а я ее — нет. Чуждо, непривычно. Обычно в темноте прячусь я, и вижу ее, а сам остаюсь скрытым.

— Ты прекрасна. Ну, насколько это видно. — Вуаль мешает, и пальцы так и чешутся сорвать ее.

— Спасибо, — отвечает она и добавляет сквозь зубы: — за дежурный комплимент о том единственном, что мужчина способен заметить в женщине. Давай покончим с этим.

Я сдерживаю смех. Она не собирается облегчать мне задачу. Что ж, я к этому готов.

Она выпрямляется, поднимается во весь свой рост — почти карликовый — и поворачивается к алтарю.

Я киваю священнику, и начинается церемония. Достаточно долгая, чтобы я успел отрастить бороду. С трудом удерживаюсь, чтобы не закинуть Лотти на плечо и не утащить прочь. Но она постаралась — еды, вина, фейерверков и музыки хватит до полуночи. Часы пройдут, прежде чем мы останемся одни.

Когда приходит время, я выхватываю кольцо у Михаила, но замираю: у меня есть кольцо и для нее. Я думал… Мысль о том, что буду носить ее кольцо, бьет током. Знак, что и я принадлежу ей. И хотя все эти формальные фразы ничего не значат, и весь этот спектакль нужен лишь для