Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

того, чтобы привязать ее ко мне, сердце срывается в горло, когда я надеваю платиновое кольцо ей на палец. С трудом выдавливаю нужные слова, потому что взгляд мой прикован к обручальному кольцу, которое держит Михаил.

Ее лицо скрыто, голос спокойный, ровный, когда она повторяет фразы и надевает мне на палец золотое кольцо. И пусть она купила его, просто чтобы лишний раз выбраться из башни Тоттенхэмов, для меня это первый в жизни кусок украшения. Оно тяжело. Оно связывает нас.

Остальное проходит как в тумане, пока не звучит:

— Теперь вы можете поцеловать невесту.

Вот и все. Мы женаты. За спиной раздается облегченный вздох — все, кроме Тоттенхэмов и Эдмонтонов, наконец расслабляются.

Я медленно поднимаю вуаль. Лицо Лотти открывается. Секунду в ее взгляде пылает открытый вызов. Ярость. Потом — маска ангельской невинности.

Интересно.

Я ладонью обхватываю ее лицо и наклоняюсь. Поцелуй — легкий, касание губ.

Она отстраняется со вздохом, и это будто рвет меня изнутри. Я хватаю ее. Сминаю в объятиях, и зверь во мне ревет. Рука на ее горле, большой палец у ключицы. Поцелуй в этот раз — яростный, дикий. Я врываюсь в нее, как голодный, словно хочу проглотить всю. Вокруг слышатся тревожные перешептывания. Она издает глухой писк, и на секунду губы ее раскрываются — мягкие, уступчивые, ладонь ложится мне на плечо, притягивая ближе.

Но вдруг она отталкивает, и я отпускаю.

— Достаточно! — шипит она, глядя снизу вверх, как рассерженная мышь, дерзящая слону.

Достаточно?

Нет. Никогда не будет достаточно. Пока она не будет сходить с ума от желания и любви, пока не будет умолять меня взять ее. Пока не станет моей — полностью.

Но сейчас — да, хватит. Я не против сыграть роль вынужденного жениха. Пусть Тоттенхэмы и не подозревают, насколько я выиграл эту битву.

Я отвешиваю насмешливый поклон и подаю ей руку. Под оркестровую версию первой песни, что она когда-то выложила, зал взрывается аплодисментами. Интересно, узнает ли она?

У дверей нас догоняют фотографы, щелкая со всех сторон.

Моя ладонь на ее талии, я склоняюсь к самому уху:

— Подожди, пока я отвезу тебя домой, — рычу я. — Ты все это растянула, и будет уже поздно. Но достаточно будет только тогда, когда я скажу.

Есть много вещей, которые я хочу показать своей жене.

3

Лотти

Я сама все так рассчитала, но наш свадебный день оказался изнурительным. Марафон — еда, танцы, аплодисменты, бесконечные зрелища. Неделя праздников в один день. И мой новый муж не отходит от меня ни на шаг.

Обручальное кольцо кажется чужим на пальце. Тяжелым. Одним звеном цепи, что тянет меня вниз, пока мой злополучный муж выводит меня из лимузина к его дому. В отличие от Башни Тоттенхэмов, особняк Эдмонтона скрыт от глаз: короткая, но величественная аллея, утопающая в деревьях, ведет к парадному крыльцу. Взгляд успевает ухватить лишь впечатление — внушительный дом в традиционном стиле, со ставнями и строгими линиями камня, без стекла и металла.

Эдмонтон утончен там, где Тоттенхэм груб.

— Я покажу тебе твои комнаты, — говорит Николай, ведя меня по широкой резной лестнице, среди темных обоев в цветах и ковров, что заглушают шаги. — Моя спальня вот здесь, если понадобится. — Он указывает на дверь, а сам идет в противоположную сторону. — Советую отдохнуть. Поговорим утром. День был долгим.

Он показывает гостинные — каждая в духе сдержанной роскоши. Никакого хрома и острых углов. Везде — качество и элегантность. Но как бы ни отличался этот дом, пока я иду за ним по очередному коридору в еще одну гостиную, у меня сжимается кожа. Надо вырваться отсюда.

Поэтому, когда мы наконец доходим до спальни, я резко останавливаюсь.

— А мы не собираемся устроить… брачную ночь? — выпаливает язык раньше головы. Он застывает на полпути к следующей двери.

Я думаю, что в постели, в момент его наслаждения, когда он беззащитен, самое время его убить. И стараюсь не думать, почему возвращаюсь к этой мысли, вместо того чтобы просто вонзить нож в его спину за завтраком. Менее эффектно, да. Но я ведь обычно практична. Почти так, будто я хочу, чтобы он лишил меня невинности.

Нет. Конечно, нет.

Почти.

— Ты хочешь, чтобы мы занялись сексом? — спрашивает он, развернувшись и окинув меня взглядом, холодным и внимательным.

Я не могу сказать «нет» — это было бы ложью. Я хочу его. Почти так же сильно, как хочу убить. Но и «да» не скажу — слишком уж рьяно прозвучит. Он заподозрит.

— Я выполню свой долг.

Он резко смеется:

— Нет. Этого мало.

— Это брак по договоренности, — фыркаю я. — Чего ты ожидал?

— Я ожидал, что ты будешь умолять, — мягко отвечает он, голос низкий, глубокий, вибрирующий во мне, как бас в любимой песне. — Что будешь жаждать моего члена. Что твоя киска будет сочиться так, что ты сама захлебнешься в своем желании. И что ты будешь дрожать от нетерпения, когда я войду в тебя.

О. У меня отвисает челюсть. Это никогда не случится, это противоречит моему плану, но сказано так, низким рыком, от которого плавится живот. И это тянет меня к нему.

— Но мы пока не там, да? — добавляет он и, кажется, не ждет ответа. Засовывает руки в карманы, идет дальше. — Есть еще одна комната, ptichka.

Он пару раз называл меня так, и я все хотела спросить, что значит это слово с русским акцентом. Но сдерживаю любопытство и иду следом.

Закончим с этим.

Он распахивает дверь и жестом приглашает войти, уголки губ подрагивают в тени улыбки, словно он ждет моей реакции.

Нужно внушить ему доверие. Или хотя бы желание. Поэтому я стараюсь выглядеть любопытной и довольной. Но, переступив порог, замираю.

Комната крошечная.

Спина сжимается в панике.

Это не твой отец. Он может быть чудовищем, но другим.

Я делаю шаг. Стены затянуты пеной, и дыхание сбивается. Потом замечаю микрофон. Аппаратуру.

Студия. Просто студия звукозаписи. В этом нет ничего страшного. Совсем ничего.

Но я не могу дышать.

— Я слышал, ты любишь петь, — говорит он за спиной. — Думал, ты захочешь записаться не только на телефон.

— Это шумоизоляция, чтобы никто не слышал, как кричит твоя жена? — прикрываю иголки страха шуткой. Наверное, шуткой.

Но этот человек из братвы. Пугало из детских сказок.

— Когда я заставлю тебя кричать, нам обоим будет все равно, кто услышит. — Сказано шелковисто, но я не понимаю — это угроза или… что-то другое? И страшно не столько от слов, сколько