Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

Стены будто сдвигаются. Я падаю. Хватаюсь за дверь. Воздуха нет. Я вырываюсь наружу, захлебываясь. Голова падает вперед, и хоть где-то глубоко я понимаю: я не в Башне Тоттенхэмов, Николай не мой отец, у меня есть план, но мое тело не слышит.

Мысль бьется в черепе: неужели это паническая атака?

— Ptichka? — Теплая ладонь ложится мне на спину, и это пробивает защиту. Немного. Я веду себя, как безумная.

— Мне нужен… — Я должна выйти я не могу дышать. — Воздух.

— Идем.

Порыв холодного воздуха бьет в лицо. Я жадно хватаю его. А потом меня выводят — наружу! — в прохладную ночь. Я жадно втягиваю воздух, ладони хватаются за что-то крепкое, надежное. Щека прижимается к мягкому хлопку.

Несколько рваных вдохов, потом еще. В глазах проясняется. Передо мной мерцает темный свет Лондона, внизу сад. Кусты, цветы, скамейка под аркой роз, ровный круглый бассейн с фонтаном.

Красота. Оазис посреди города.

Я вдруг понимаю, что я на балконе. Не как в Башне, где толстое стекло не открывается. Здесь есть воздух. Есть выход.

И вместе с этим осознанием приходит другое — я вцепилась в Николая, прижалась к его груди. Следующий вдох приносит его запах. Свежесть ночи, пряность тепла.

— Прости. Рапунцель было не просто прозвищем, да? — тихо шепчет он, гладя меня по рукам и плечам, успокаивая, как дикого зверя. — Моя ptichka. Я должен был догадаться.

Слова эти не имеют для меня смысла, но я издаю судорожный вздох и продолжаю держаться за него, будто стоит отпустить и меня снова затянет в дом.

— Я бы увез тебя сегодня же в Корнуолл, если бы понял раньше.

Его ладонь скользит в волосы, и я чуть не мурлычу от того, как давно меня не обнимали.

— Я не думал… Я бы вытащил тебя раньше, если бы понял, — шепчет он.

Может, это холод пробирает, а может, его слова — то самое, о чем я мечтала с тех пор, как умерла мама: чтобы кто-то спас меня. Но никто так и не пришел.

Я выжила, проведя месяцы запертой в своей комнате. Я ушла из Башни Тоттенхэмов.

Я почти на свободе.

Осталось одно действие. И тогда я уйду. И больше никогда не окажусь в клетке. Я найду тех, кто слушал мои песни, кто держал меня на плаву, и буду петь, когда захочу. Да, это будет кровавый шаг, но разве есть выбор? Остаться пленницей?

Никогда.

Я вновь чувствую лезвие, спрятанное в бюстгальтере под слоем скотча. Чтобы убить Николая Эдмонтона. И бежать.

Если бы я смогла вызвать у него желание поцеловать меня, может, дело дошло бы до секса? Он ведь держит меня, разве это ничего не значит? Я чуть поворачиваюсь и поднимаю голову, вглядываясь в его глаза. Раньше они казались каменными, но теперь, в лунном свете, их радужки отливают серебром.

Я приоткрываю губы — нетрудно изобразить страсть и благодарность. Сердце гулко бьется, когда я шепчу:

— Поцелуй меня.

На секунду я уверена, что он сделает это, но он качает головой. Один короткий жест и у меня проваливается живот. Просто отказ.

— Эта студия записи была не тем, что тебе хотелось, — произносит он, глядя прямо мне в лицо. — Извини.

— Это теперь неважно. — Одно объятие не может перечеркнуть того, что он убил мою мать. Я облизываю губы. Его взгляд тут же опускается, и я клянусь, между нами вспыхивает желание.

— Чего ты хочешь больше всего на свете? — Он отодвигает меня от себя. Не резко, нет — медленно, словно сквозь вязкий мед, но настойчиво, пока я не оказываюсь вне его объятий, и холодный воздух щиплет каждое место, где он касался меня.

Убить тебя и обрести свободу.

Я пожимаю плечами:

— Петь где-то на настоящем фоне. У моря, например.

Я всегда мечтала быть у моря.

— Завтра, — кивает он. — Мы сделаем это завтра.

И уходит, оставляя меня в растерянности на балконе под ночным небом.

4

Лотти

Я колеблюсь у двери спальни своего нового мужа. Час назад он ушел, даже не пожелав мне спокойной ночи. Но я не могу перестать думать о том взгляде в его глазах и, каким бы катастрофическим ни был, о подаренной мне студии. Жест, в котором все-таки есть продуманность. Если позволю этому затянуться, начну романтизировать то, что на деле — манипуляция сильного человека.

Стук мыши — я едва касаюсь кулаком двери, сама испугавшись своей дерзости. Испугавшись собственного страха и собственных намерений.

— Войдите.

Николай развалился на кожаном диване, в одной руке потрепанная книжка, в другой — бокал янтарной жидкости.

— Что, если я хочу, чтобы мы… консумировали брак?

Он поднимает взгляд, чуть приподнимая бровь.

— Готова умолять, ptichka? Я думал, у тебя больше гордости.

— Мы женаты. — Я выпрямляю плечи, тут же внутренне морщусь. Совсем не та «соблазнительная» поза, о которой я думала. — Я девственница. Пусть это брак по расчету, но гордость есть у меня и у тебя. Если всплывет, что я до сих пор невинна, это сорвет сделку.

Он откладывает книгу, делает глоток виски и ладонью проводит вниз по штанам. О, черт. Там — пугающая выпуклость. Он стоит. И огромный. У меня пересыхает во рту, а в животе что-то переворачивается.

Его лицо остается нейтральным.

— Ты мокра для меня?

Он такой грубый, и все же… да. Мне нравится. Нравится, как его взгляд задерживается на моих грудях. Я вынула лезвие из бюстгальтера и переложила в пояс шелковых пижамных шорт, но холод металла ничто по сравнению с огнем желания, закручивающимся внутри.

— Между ног. Ты извиваешься от мысли, что я войду? Ты нуждаешься?

— Да. — И хоть это не совсем правда, враньем это тоже не назовешь. Я все больше возбуждаюсь от одного его присутствия. Он куда больше меня, а когда держал меня в руках после моего срыва в маленькой комнате, не заставил, не запер — я почувствовала себя в безопасности. Уютно.

— Сними одежду, подойди и покажи мне, что ты вся течешь, — приказывает он, и я застываю.

Он проверяет меня на блеф.

Сниму одежду — как я тогда его убью? Ладно, неважно. Я завоевываю его доверие, убаюкиваю его бдительность. Может, зарежу во сне.

Но руки дрожат, когда я тянусь к шелковой маечке. Последнее, что вижу, стягивая ее через голову, — его взгляд темнеет. Ткань скользит по лицу, уязвимость, и вот я освобождаю волосы. Грудь оголена, соски твердые — это