Святой - Матильда Мартел

думать иначе — они будут стоить того, чтобы узнать, что происходит, когда идеальная дочь губернатора шагает во тьму с человеком, который обещает ее развратить.

Глава 10

Лука

Я подаю знак своему водителю легким кивком, наблюдая, как он отводит глаза от ног Лили, закрывая за нами дверь. Умный человек. Bentley мягко урчит, и я нажимаю кнопку, чтобы поднять перегородку, обеспечивающую уединение.

— Планы меняются, — говорю я ей, мой голос грубее, чем предполагалось. — Мы не едем в ресторан.

Приглушенное внутреннее освещение ловит ее губы — Боже, эта красная помада меня убивает — когда она поворачивается ко мне.

— Тогда куда мы едем?

— Ко мне, — говорю я, наблюдая и оценивая ее реакцию. — Шеф-повар готовит для нас ужин.

Тень неуверенности мелькает на ее лице, быстро сменяясь чем-то более смелым.

— К тебе? Как... самонадеянно.

Я смеюсь, звук низко звучит в горле.

— Я самонадеянный человек, малышка.

Она ерзает на сиденье, движение заставляет платье задраться еще выше. Мои пальцы чешутся коснуться обнаженной кожи ее бедра, но я крепко держу руки на своей стороне сиденья, пока.

— Ты не такая, как я ожидал, — признаюсь я, наблюдая, как огни города играют на ее лице.

— А чего ты ожидал? Идеальной маленькой принцессы губернатора?

— Что-то вроде того. — Я протягиваю руку через пространство между нами, не чтобы коснуться ее, а чтобы отрегулировать температуру. Близость заставляет ее дыхание перехватить. — Вместо этого я получаю женщину, которая покупает каблуки для соблазнения и носит платье, которое буквально умоляет, чтобы его сорвали.

Ее щеки краснеют, но она не отводит взгляд.

— Может, я устала быть той, кого все ожидают.

— А как ты думаешь, чего ожидаю я, Лили?

— Не знаю. — Она облизывает губы, жест бессознательный и от этого еще более эротичный. — Но мне любопытно узнать.

Машина сворачивает на Парк-авеню, и она придвигается ближе ко мне на кожаном сиденье. Намеренно или нет, но движение заставляет ее бедро прижаться к моему. Я чувствую жар ее тела через свои брюки, и требуется каждая унция контроля, чтобы не положить руку на эту гладкую кожу.

— Достаточно любопытно, чтобы подняться в мой пентхаус с мужчиной, которого твой отец пристрелил бы на месте, если бы знал его намерения?

Она смотрит на меня сквозь длинные ресницы.

— Каковы ваши намерения, мистер Равелло?

Я наклоняюсь, достаточно близко, чтобы почувствовать этот пьянящий аромат духов, смешанный с чем-то исключительно ее.

— Нехорошие, малышка. Совершенно нехорошие.

Мы едем в тишине несколько кварталов, напряжение между нами сгущается с каждой минутой. Она теперь нервничает, то скрещивает, то распрямляет ноги, ее пальцы играют с подолом платья. Невинная нервозность жеста контрастирует с греховным платьем, сводя меня с ума.

— Прекрати, — тихо приказываю я.

Ее рука замирает.

— Прекратить что?

— Играть с платьем. Ты заставляешь меня думать о том, что под ним.

Ее глаза расширяются, зрачки увеличиваются, пока почти не поглощают голубизну.

— Может, в этом и суть.

Господи Иисусе. Эта девушка станет моей погибелью.

Когда мы прибываем к моему зданию, я не жду, пока водитель откроет дверь. Я выхожу и протягиваю ей руку, наблюдая, как она колеблется лишь мгновение, прежде чем вложить свою маленькую руку в мою. Швейцар уважительно кивает, когда мы входим, его глаза тщательно отведены от ног Лили.

В частном лифте я стою позади нее, достаточно близко, чтобы она чувствовала мое дыхание на своей шее, но не касаясь ее. Пока. Она вздрагивает, и я вижу, как мурашки бегут по ее обнаженной коже.

— Холодно? — спрашиваю я, прекрасно зная, что не температура заставляет ее дрожать.

— Нет, — шепчет она, и в одном этом слове заключены миры.

Лифт открывается прямо в мой пентхаус, и я вознагражден ее резким вдохом, когда она видит панорамные окна, открывающие вид на линию горизонта Манхэттена. Огни города простираются под нами, как ковер из звезд.

— Это... невероятно, — говорит она, шагая вперед.

— Вид отсюда лучше, — говорю я ей, мои глаза никогда не покидают ее силуэт на фоне городских огней.

Я наблюдаю, как она замечает обеденный стол, накрытый на двоих, свечи уже зажжены, бутылка шампанского охлаждается в ведерке со льдом. Шеф-повар Марсель появляется из кухни, уважительно кивая.

— Все готово, как вы просили, мистер Равелло.

— Спасибо, Марсель. Мы сами себя обслужим.

Он незаметно исчезает, и я слышу, как двери лифта закрываются за ним. Теперь мы одни.

— Ты это спланировал, — говорит Лили, поворачиваясь ко мне лицом. — Еще до того, как я согласилась встретиться.

Я двигаюсь к ней, останавливаясь прямо перед прикосновением.

— Я не оставляю дела на волю случая, малышка. Не тогда, когда хочу чего-то так сильно, как хочу тебя.

Я отодвигаю ее стул, наблюдая, как она садится, платье задирается на бедрах. Я наливаю шампанское в ее бокал, мои пальцы касаются ее, когда я передаю его.

— За неожиданные удовольствия, — произношу я тост, чокаясь своим бокалом с ее.

На протяжении всего ужина она рассказывает мне о своей учебе — литература и политология, комбинация, заставляющая меня улыбнуться. Она умнее, чем ее отец о ней думает, увлечена писателями, о которых я никогда не слышал, и политическими теориями, которые мне хочется обсуждать, просто чтобы увидеть огонь в ее глазах.

— Почему ты хочешь стать мэром? — внезапно спрашивает она, застав меня врасплох.

Я обдумываю ложь, выдачу ей версии, которую скармливаю репортерам, но что-то в этих голубых глазах заставляет меня хотеть дать ей частичку правды.

— Власть, — отвечаю я честно. — Контроль. Способность формировать этот город так, как я считаю нужным.

— Не чтобы помогать людям? — Она поднимает бровь.

— Это удобный побочный эффект. — Я отпиваю глоток вина. — Я вырос без ничего, наблюдая, как люди у власти решают, кому есть, а кому голодать. Я рано решил, что лучше буду тем, кто принимает эти решения.

Она медленно кивает.

— По крайней мере, ты честен в этом.

— Я честен во многих вещах, Лили. Особенно в том, чего хочу.

Ее ступня касается моей под столом, и я не уверен, случайно ли это, пока это не повторяется снова, на этот раз более намеренно. Я поднимаю бровь в ответ на ее смелость, и она одаривает меня невинной улыбкой, которая не вяжется с порочным нажимом ее ступни на мою икру.

— Расскажи о том, как ты рос в Бруклине, — говорит она, делая еще глоток шампанского. Ее помада оставляет идеальный отпечаток на бокале.

Я делюсь историями, которые редко кому рассказываю — о том, как мы с Нико попадали в неприятности, как мой отец работал на трех работах, о стипендии,