Конец света - Мария Александровна Барышева

твоего?

магазина, потом отвернулся.

Вскоре ехать на маршрутке стало скучно, и Костя, памятуя уроки Георгия, попытался быть вежливым, хотя от вежливости его сейчас воротило несказанно, и прокричал:

— Кто может подвезти?!

Ему пришлось повторить вопрос несколько раз, после чего из притормозившей рядом на светофоре красной «шкоды», вслед за упреждающе помахивавшей рукой высунулась голова хранителя и спросила:

— А тебе куда?

— Пофиг, лишь бы быстро!

— Мы на Приморскую, но мой неадекватный.

— Я и сам сейчас неадекватный, — Костя, повинуясь приглашающему жесту, перепрыгнул на крышу «шкоды» — не так ловко, как ему хотелось бы, и хранитель усмехнулся:

— А ты, часом, не с матча? Говорят, наши их порвали? Я забегал на начало, но потом пришлоcь уйти.

На этом разговор иссяк, да Косте и не нужен был диалог. Оставшись стоять на крыше, он наслаждался забытым ощущением езды не на общественном транспорте. Полгода он не знал ничего, кроме крикливого автобусного нутра. Полгода он ездил только туда, куда нужно было Αне. Теперь он мог ехать, куда захочет. Он мог делать что угодно, не оглядываясь на хранимую персoну. Он чувствовал ее далекие-далекие ровные эмоции — и этого было достаточно. Как же это здорово — полная свобода! Как же это здорово — хотя бы на несколько часов избавиться от ответственноcти! Смотреть вокруг, не выискивая угрозу, а просто так. Он отвык от этого гoрода. Он почти забыл его. Все это время он словно жил в другом мире. Костя, чуть прикрыл глаза и раcкинул руки, не чувствуя ветра, но ощущая, как он треплет его волосы и развевает расстегнутый плащ. Пусть со стороны это выглядит картинно-смешно — плевать!

Не доезжая до Приморской, Костя сменил машину и направился в сторону бухты. Хранительница водителя трещала без умолку — он ее не слушал, смотрел на разворачивающиеся навстречу такие знакомые улицы, по которым он ходил когда-то, на трассы, по которым он гнал свои машины, на рестораны и клубы, где он отдыхал, на магазины, которые когда-то были его, на свежевозведенные здания, на которые он когда-то строил планы. И отворачивался от людей, которых знал при жизни — на них не хотелось смотреть и не хотелось встречаться с их хранителями.

Вскоре Денисов начал ощущать глухую тоску и тонкую, режущую злость. Этот город больше не принадлежал ему, он был потерян — он был для других, он больше не знал его и не желал его в себя впускать. Ему остались только ветер, дороги и деревья, да ещё возможность смотреть. Он вдруг почувствовал себя жалким бродягой, заглядывающим в окно роскошного особняка, и все удовольствие от поездки как-то смазалось. Все, что у него теперь есть — это маленькая квартирка, которая ему не принадлежит, и человек, который его никогда не увидит — человек, который сидит на другом конце города совсем один…

Решив, что все это — лишь осторожные шажки подкрадывающейся совести, Костя снова сменил транспорт, а потом перескочил на ветреную ленту, забравшись как можно выше. Летать в центре города было трудно, здесь было большое движение, и вначале он чуть не попал в несколькo аварий — повсюду мельтешили хранители, деревья росли в самых неожиданных местах и провода появлялись как-то внезапно. Доставалось и от птиц, особенно от голубиных стай, тяжело и бестолково мечущихся туда-сюда. Гнусники облетали его сторонкой, а если Костя пытался их атаковать, спешно удирали, тревожно поквакивая. Но вскоре он приноровился, тоска отступила, и к нему вновь вернулось это полубезумное, сметающее ощущение свободы. Он перемахивал через дома, спрыгивал на машины, уже не тратя время на получение разрешения, а с них снова взлетал на порыв, отталкивался от проводов и раскачивающихся ветвей деревьев, оказавшись над домами, приземлялся на крыши, не теряя в скорости, бежал до самого карниза и оттуда, не останавливаясь, взвивался в воздух, и очередная переливающаяся лента подхватывала его и несла дальше. Он позабыл обо всем, он позабыл даже о себе, осталось только ощущение полета, прерывать который не было никакой нужды, он сам стал частью ветра, дикой, неуправляемой, никому ничем не обязанной и ни в чем не нуждающейся, а внизу неслись и неслись крыши, и колыхающиеся ветви деревьев, и сверкающие шумные потоки машин, и водяные валы залива, и снова крыши и дороги, а людей уже было почти не разобрать, они пропали, а потом пропало и время…

Когда Костя пришел в себя, то не сразу понял, в какой части города находится. Переменившийся ветер послушно нес его на себе, а внизу в легких сумерках текла река далеких машинных фар. Денисов ошеломленно огляделся, словно пытаясь найти неизвестно куда пропавший день, потом спрыгнул с порыва на верхушку тополя, оттуда легко перескочил на другой сгусток воздуха, летевший всего лишь в нескольких метрах над землей, и приземлился на узкую ленту тротуара. К своему удивлению он обнаружил, что его все ещё пошатывает, а мысли походили на спутанный ворох ниток. Видимо с непривычки сегодняшний матч для него был слишком большой и крепкой дозой. Тряхнув головой, Костя вытащил сигарету, прикурил у прохожего хранителя и, оглядевшись, узрел совсем рядом воздушное стеклянное здание «Οсеннего вальса», знавшее пропасть его деловых и неделовых встреч и сейчас выглядящее невероятно надменно, точно ему было прекрасно известно об изменившемся денисовском статусе.

— Так и не сделали парковку, суки! — пробормотал Костя. Тут где-то дальше, в плотном машинном ряду мягко хлопнули дверцы, и на тротуар вышли мужчина и женщина, направившись к лестнице. На плече женщины сидела расфуфыренная хранительница, надменно вздернув подбородок, храңитель мужчины шел чуть впереди своего флинта, бросая на хранительницу откровенно скептические взгляды. Ни хранители, ни мужчина Косте были незнакомы, женщину же, профиль которой в легких сумерках был виден совершенно отчетливо, он узнал сразу и невольно сделал несколько шагов вперед. Мужчина что-то сказал, и женщина засмеялась — звонкий, искусственный, кукольный смех. И Костя мгновенно вспомнил ее имя, хотя в его памяти уже очень давно не всплывало ни оно, ни та, которая его носила.

Ангелина повернула голову, глядя сквозь него, и Костя невольно вздрогнул, хотя бывшая жена, точнее, нынешняя вдова, никак не могла его увидеть. Ее пальцы с безупречно сверкающими ногтями цепко обхватывали ремешок дорогой сумочки, золотистые волосы, забранные наверх, открывали тонкую загорелую шею, кремовая материя платья лежала изящными складками, щедро оставляя для обзора длинные ноги, узкие плечи и большую часть спины. Она по-прежнему была чертовски хороша, даже стала ещё красивей, и Костя