(не) Ангелочек для Альфы - Яра Бах

Видение схлопнулось. Я стояла на белом поле, и слёзы наконец-то потекли по моим щекам. Горячие, живые, выжигающие ту пустоту, что поселилась внутри.

— Он любил меня, — прошептала я. — И до сих пор любит. Просто сломлен.

— Как и ты, — сказала Глава. — И ваша задача — исцелить друг друга. Не потому, что Небеса так решили. А потому, что вы сами этого хотите.

— Я не знаю, хочу ли, — честно ответила я.

— У тебя еще есть время передумать, — она улыбнулась, и я почувствовала это, хотя не видела её губ. — А пока посмотри на свою грудь.

Я опустила глаза.

Метка сияла золотом. Не багровым, не тусклым — ярким, живым, пульсирующим в такт сердцу. Вокруг неё проступали новые линии — тонкие, светящиеся, похожие на корни, которые врастали в меня.

— Способность видеть правду, — донеслось издалека. — Пользуйся.

Глава таяла, растворялась в белом свете.

— Подождите! — крикнула я. — Женщины? Мир оборотней?

— Ты уже знаешь, что делать, — услышала я напоследок. — Просто верь в себя.

* * *

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, ярко голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Там была боль. Острая, живая, настоящая. И надежда — робкая, тоненькая, как только что проклюнувшийся росток. И любовь — та самая, которая рычит и царапается. И злость. И страх. Всё перемешалось в тугой, живой комок.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Но я стояла.

Я посмотрела в сторону дома — туда, где остался Кай. Где спали в подвале женщины. Где Зоя мыла посуду, а Олф радовался спасению Альфы.

— Я вернусь, — сказала я тихо. Не ему. Себе.

И пошла обратно.

Босиком, в рваной сорочке, по холодной земле, усыпанной сосновыми иглами. Но теперь каждый шаг давался легче. Потому что я знала: я спасала не врага. Я спасала того, кто когда-то любил меня.

И возможно, полюбит снова.

Глава 10

Кай

Я помнил всё.

Не как сон — как клеймо. Каждую секунду той жизни. Как она смеялась, запрокинув голову, открыто, звонко. Как её пальцы лежали в моей ладони — маленькие, хрупкие, тёплые. Как она пахла дождём и свежестью, даже в пылу битвы.

И как она умирала.

На моих руках. Я держал её, а кровь текла сквозь пальцы, и я не мог её остановить. Я орал, звал на помощь. А она смотрела на меня и улыбалась — дура, как она могла оставить меня с улыбкой на устах…

— Ты справишься, — прошептала она. — Я в тебя верю.

А потом её глаза закрылись.

Я выжег из себя всё после этого. Каждое чувство, каждую эмоцию, каждый намёк на любовь. Я стал тем, кого боятся. Я разрывал глотки тем, кто смотрел на меня с жалостью. Я спал в казарме с воинами, потому что в пустой спальне меня душили воспоминания.

Я ненавидел истинность.

Эта тварь, что живёт под кожей и шепчет: «она твоя, защищай её». Она убила мою мать. Отец встретил свою истинную — и вышвырнул нас на мороз, как щенков. Мать пролежала в сугробе три часа, пока я, семилетний, тащил её к дому. Она умерла у меня на руках. С открытыми глазами. С одним вопросом: «За что?».

Я поклялся тогда. Никогда. Никогда не позволю истинности управлять мной. Лучше сдохнуть в гон, лучше разорвать себя на части, чем снова смотреть, как та, кого я люблю, умирает из-за меня.

А потом ее привели мои патрульные.

Та самая. Моя Мила. Снова невинная. Снова слабая. В глазах только страх.

— Ты убил меня, — кричала она.

И я молчал. Потому что она была права. Не успел. Не защитил. Дал ей умереть.

Я хотел убить её. В первый же день. Схватить за горло и сжать, пока хрустнут позвонки. Потому что легче было бы жить с её смертью на совести, чем снова видеть её живой — и ждать пока кто-то заберет ее, или я подведу ее сам.

Но она как всегда была лучше и сильнее меня.

Она мыла полы. Стирала бельё. Носила еду в подвал. Заботилась о моих же людях лучше меня самого.

— Зачем? — рычал я. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что так надо, — ответила она.

И я чуть не задушил её. Потому что в её голосе не было фальши. Она действительно верила. И эта вера сжигала меня сильнее любого огня.

А потом был ритуал.

Я был на грани. Лихорадка пожирала меня изнутри. Но связь — проклятая, ненавистная связь истинных — не давала мне провалиться в темноту.

Я видел всё.

Каждый круг. Каждый раз, когда она умирала за меня.

Первый. Поле боя. Меч в её спину. Она падает, заслоняя меня. Я кричу — но голоса нет. Только беззвучный вой, разрывающий грудь. Мои когти впиваются в ладони — я чувствую боль, но не могу пошевелиться.

Второй. Окопы. Грязь. Дождь. Она накрывает меня собой, когда рядом рвётся граната. Осколки входят в её тело — я слышу, как хрустят её рёбра. Моё сердце пропускает удар.

Третий. Стрелы. Она толкает меня в сторону, а сама падает на колени. Три стрелы — в грудь, в живот, в плечо. Я подхватываю её, и мои руки дрожат. Впервые за много лет я плачу. По-настоящему. Скулы сводит, горло дерет.

— Прости, — шепчу я. — Прости меня.

Она не слышит.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

Она тает. С каждым кругом — всё бледнее, всё прозрачнее. Но продолжает вставать. Продолжает закрывать меня.

Я ненавижу её за это.

Ненавижу себя.

Ненавижу бога, который придумал эту пытку.

Седьмой.

Пустыня. Песок раскалён, небо плавится. Она стоит в нескольких шагах от меня — босая, в рваной сорочке. Надо мной нависает тень — смерть. Я не могу пошевелиться.

А она не двигается.

Смотрит на меня. И в её глазах — такая боль, что моё сердце останавливается.

— ПОЧЕМУ? — кричит она небу. — ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? ОН УБИЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ!

Каждое слово — как нож в мою грудь. Потому что она права. Я не спас её тогда. Я не успел. А теперь она снова умирает за меня, и это убивает меня самого.

Она падает на колени. Плачет. Я вижу, как слёзы текут по её щекам, смешиваются с