(не) Ангелочек для Альфы - Яра Бах

Кай смотрел на меня сверху, с балкона. Наши взгляды скрестились, как клинки. Первый день подошел к концу. И я всё еще была жива.

Глава 6

Мила

Первый день после разговора на кухне превратился в рутину.

Я вставала затемно, когда небо за окном еще было сизым, а звезды не успели погаснуть. Тело ломило после каждой ночи, проведенной в одиночестве на огромной кровати Альфы. Я сворачивалась калачиком на самом краю, подтыкая под себя его рубаху, потому что в комнате было холодно, а дров в камине хватало только до полуночи.

Он не приходил.

Я просыпалась от собственного дрожащего дыхания, ощупывала шею — метка горела, пульсировала, но была моей единственной теплой вещью в этом ледяном доме.

— Где Альфа? — спросила я у Тани на второй день, когда мы вместе чистили картошку.

Та покосилась на дверь, понизила голос:

— В казарме ночует. С воинами. Он всегда так делал, еще до тебя.

— До меня?

— Ну… — она замялась, — он вообще редко в доме бывает. Только когда гон или когда совет стаи. А так — с мужиками, в лесу, на полигоне.

Я кивнула, делая вид, что меня это не задевает. Но внутри что-то сжалось. Не от ревности — от одиночества. Я здесь чужая, и даже тот, кто связан со мной кровью и меткой, предпочитает спать в казарме среди воинов, чем в собственной постели рядом со мной.

Зоя, пожилая женщина с цепкими руками и вечно усталыми глазами, первая начала меня учить.

— Не стой столбом, — бросила она мне на третий день, когда я закончила мыть полы в большой зале. — Вон белье накопилось. Пойдем, покажу, как стирать в такой воде, чтобы руки не сожрало.

Она учила меня всему. Как разводить огонь в печи, чтобы дым не ел глаза. Как месить тесто, чтобы оно поднялось даже в этом проклятом сыром подвале. Как штопать мужские рубахи — грубые, пропахшие лесом и кровью.

— Альфа рвет их каждую седмицу, — ворчала Зоя, показывая стежок. — В плечах широк, а рукава узкие. Дурацкий покрой. Умели бы хоть раз портного позвать, так нет, экономят на всем, а потом мы тут строчим.

Я училась быстро. Пальцы болели, костяшки саднили от щелока, но я не жаловалась. К вечеру валилась с ног, но спать уходила с чувством, что этот день прожит не зря.

Одна.

Всегда одна.

На третий день Зоя выглянула в окно и перекрестилась — странный жест для мира, где богов давно забыли.

А как же ритуал?

— Ушли, — прошептала она. — Все ушли.

— Кто?

— Воины. Альфа повел их на северную границу. Говорят, там соседний клан нарушил договор.

Я подошла к окну. Двор опустел. Только бабы сновали между домами, да редкие старики грелись на завалинках.

— Надолго?

— Кто ж знает… — Зоя покачала головой. — Бывает, на день уходят. Бывает, на седмицу. И не все возвращаются.

Слова упали в тишину тяжелыми камнями.

Я ждала.

День. Второй. Третий.

Я помогала на кухне, стирала, убирала в доме, носила еду старикам и женщинам с детьми. Меня перестали бояться. Сначала Таня, потом Зоя, потом и другие — они начали говорить со мной, не отводя глаз.

— Ты не похожа на истинную, — сказала мне одна молодая вдова, чей муж погиб в прошлом году. — Ты… как обычный человек.

— Я и есть обычный человек, — ответила я. — Просто с меткой.

— Нет, — она покачала головой. — Другим они даже шанса влиться в стаю не дают. Ты первая, кому позволили.

Я не знала, что на это ответить. Просто бралась за следующую работу.

На пятый день с северной дороги донеслись крики.

Я выбежала на крыльцо первой.

Они возвращались. Не все. Многие.

Те, кто шел своими ногами — хромали, держались за бока, за плечи. Те, кого несли — на самодельных носилках из плащей и жердей, с закатившимися глазами и белыми, как мел, лицами.

Я видела кровь. Много крови. Она заливала повозки, капала на землю, смешивалась с грязью.

— Помогите! — заорал кто-то. — Лекаря! Где лекарь⁈

Я кинулась к ним.

Старый лекарь Олф, сутулый, с вечно трясущимися руками, уже суетился в лазарете — небольшом срубе у задней стены усадьбы. Но помощников у него не было. Никто из женщин не хотел идти в лазарет — боялись крови, смерти, заражения.

— Давай сюда! — крикнул он, увидев меня. — Воду грей! Тряпки неси! Иглы! Шелк!

Я носилась между котлом с кипятком и ранеными, подавала, подхватывала, меняла повязки, которые мгновенно пропитывались кровью. Мне было все равно на запах, на вид рваных ран, на то, как хрустели сломанные кости под моими пальцами.

Я просто делала.

— Учись, — бросил Олф, когда я придержала воина, которому он зашивал плечо. — Шить умеешь?

— Умею.

— Тогда смотри. От края раны отступаешь полпальца. Вкалываешь иглу под углом, выводишь с другой стороны. Узел — на два оборота. Не тяни сильно, а то порвешь.

Я смотрела. Запоминала. И когда принесли следующего — молодого парня с рассеченным бедром — я взяла иглу в руки.

— Смелее, — Олф положил ладонь на мое плечо. — Ты не сделаешь хуже, чем уже есть. А если сделаешь хорошо — он выживет.

Я шила.

Кожа под иглой была горячей, живой. Кровь заливала пальцы, делала инструмент скользким. Но я вела стежок за стежком, ровно, аккуратно, так, как учила Зоя штопать мужские рубахи.

Только теперь рубаха была из плоти.

Парень выжил.

Я сшила еще троих в тот день. И одного — того, кто уже не дышал, но Олф сказал «пытайся, вдруг сердце забьется» — не смогла. Он ушел у меня под руками, глядя в потолок остановившимися глазами.

Я закрыла ему веки.

А потом вышла во двор и меня вырвало под кустом бузины.

Никто не видел. Никто не слышал.

Я вытерла рот рукавом и пошла обратно. Потому что там ждали другие.

На восьмой день принесли его.

Я услышала крики раньше, чем увидела. Что-то в воздухе изменилось — напряжение стало плотным, почти осязаемым. Воины, которые еще могли стоять, высыпали из лазарета и побежали к воротам.

Я вышла следом.

Носилки. Четверо мужчин несли их на плечах, бережно, словно боялись разбить драгоценность. На них лежал Кай.

Он был серым.

Не бледным — серым. Цвета мокрой золы. Губы — синие. Глаза закрыты, на лбу — глубокая рана, кровь запеклась коркой, смешавшись с грязью. Рука безвольно свисала, и я увидела, как неестественно вывернуто предплечье.

— Жив? — спросил кто-то.

— Едва, — ответили ему.

Я рванула