Леди северного сияния - Людмила Вовченко

весной. Когда всё сгниёт и мы устроим торжественные похороны муки. Служанка поспешно кивнула и исчезла за дверью. Лада осталась одна. Кладовая дышала холодом. Не настоящим морозом — тот был честнее. Здесь стояла влажная, подземная прохлада, которая медленно забиралась в ткань платья, в рукава, под волосы у шеи. Каменные стены блестели в некоторых местах, словно их кто-то недавно провёл мокрой ладонью. На полках лежали свёртки с сушёными травами, пучки лука, плотно уложенные круги сыра, мешки с крупой, вяленая рыба, бочки с солониной и какие-то местные корнеплоды, похожие одновременно на репу, картофель и плохое настроение. Лада прошла вдоль рядов ещё раз. Без спешки. Теперь она смотрела не как случайная гостья, а как человек, который уже мысленно снял замок с баланса, выписал замечания и приготовился выяснить, кто тут самый умный. У первой стены — бочки. Слишком близко к камню. Нельзя. Камень тянет влагу. Нужно подложить деревянные решётки, поднять выше, развернуть, промаркировать. У второй — мешки. Часть лежит прямо на полу. Великолепно. Просто приглашение мышам с просьбой приходить семьями. У дальней полки — сушёные травы. Хорошие, пахнут ярко, но связаны слишком толстыми пучками, середина может преть. Сыр лежит неплохо, но рядом с луком. Кто это придумал? Человек без носа? Она остановилась возле короба с яблоками. Открыла. Сверху — красивые. Румяные, крепкие, аккуратно уложенные. Снизу она почти сразу нашла два мягких. Лада вздохнула. — Ну конечно. Сверху парад, снизу революция. Она вытащила испорченные яблоки, положила отдельно на крышку, потом ещё одно, потом ещё. Не катастрофа. Пока не катастрофа. Но если оставить — через неделю будет уже запах, через две — половина короба пойдёт следом, а потом кто-нибудь скажет: «Ах, зима нынче тяжёлая, яблоки не выстояли». Яблоки, как правило, не выстаивали там, где люди думали, что продукты обладают врождённой обязанностью терпеть человеческую глупость. За дверью послышались шаги. Сначала быстрые — Бригта. Потом тяжёлые — мужчина. И ещё одни, неспешные, уверенные — не кладовщик. Лада даже не обернулась сразу. Она поставила очередное яблоко к испорченным и только потом подняла голову. В кладовую вошли трое. Бригта, бледная и напряжённая. Невысокий плотный мужчина лет пятидесяти с красным лицом, седоватыми бакенбардами и таким выражением, будто его оторвали от важного дела — например, от обеда или самоуважения. За поясом у него висела связка ключей. На груди — кожаная тетрадь на ремне. Кладовщик. А за ними — леди Эйвора. Конечно. Лада едва заметно улыбнулась. Если в доме начиналась хоть какая-то перемена, тётка появлялась рядом с ней так быстро, будто у неё под платьем был пришит колокольчик тревоги. Эйвора вошла без спешки. Тёмно-серое платье легло тяжёлыми складками, высокий воротник подчёркивал длинную шею, волосы были убраны гладко, ни одна прядь не смела выбиться из порядка. Она посмотрела на Ладу, на открытый короб, на яблоки, на бочку с влажным пятном. — Дитя моё, — сказала она мягко, — Бригта сказала, что вы встревожились. Лада взяла одно испорченное яблоко двумя пальцами и подняла. — Не то слово. Я даже познакомилась с местной флорой. Кладовщик нахмурился. — Миледи, яблоки зимой всегда портятся. — Разумеется. Особенно если сложить хорошие сверху, а больные оставить снизу, чтобы им было не одиноко. Красное лицо кладовщика стало ещё краснее. — Я отвечаю за кладовые двадцать два года. — Примите мои соболезнования кладовым. Бригта издала странный звук и тут же сделала вид, что кашлянула. Эйвора чуть опустила ресницы. — Лада, дорогая, Торвальд служит дому Вельд дольше, чем вы живёте на свете. — Потрясающе. Значит, у него было много времени научиться поднимать мешки с пола. Торвальд выпрямился. — Мешки сухие. Лада подошла к ближайшему ряду, присела, провела пальцами по нижней стороне ткани и показала ему влажный след. — А это, видимо, северное благословение. Кладовщик открыл рот. Закрыл. Эйвора посмотрела на след на пальцах Лады. Выражение её лица не изменилось, но вокруг глаз стало чуть жёстче. — Возможно, после шторма в стены пошла влага, — сказала она. — Здесь старый замок. Такое случается. — Случается, — согласилась Лада. — Если никто не проверяет. — Торвальд проверяет. — Тогда у нас два варианта. Она поднялась. — Либо Торвальд плохо видит. Либо считает, что плесень — часть родового герба. Торвальд побагровел. — Миледи! — Что? — Вы не понимаете хозяйства Ардейна. — Верно. Поэтому я задаю вопросы. Пока вежливо. За дверью кто-то тихо хмыкнул. Лада повернула голову. В проёме стоял Кайран. Без плаща, в тёмной шерстяной куртке, с влажными от снега волосами. Он явно только что вошёл с улицы. На плечах ещё лежали белые крупинки, сапоги оставили на камне тёмные следы. Лицо было спокойным, но глаза — внимательные. Торвальд резко поклонился. — Милорд. Эйвора повернулась к племяннику. — Кайран, я как раз собиралась сказать Ладе, что в первый день не стоит тревожить служащих. Девочка ещё не привыкла к дому. — Девочка? — тихо переспросила Лада. Кайран посмотрел на неё. И, кажется, понял, что слово попало не туда. — Что здесь происходит? — спросил он. Торвальд заговорил первым. — Милорд, миледи пожелала осмотреть кладовые и сочла некоторые условия хранения неудовлетворительными. Очень аккуратно. Очень сухо. Очень по-человечески: «Она сама пришла, сама нашла, сама виновата». Лада оценила. — Некоторые, — повторила она. — Как мило. Кайран прошёл внутрь. Кладовая сразу стала теснее. Не физически даже, а как-то по-северному. Мужчина, который привык занимать место не громкостью, а присутствием, менял воздух вокруг себя. Он остановился возле бочки. Провёл пальцами по влажному пятну. Понюхал. Потом посмотрел на Торвальда. — Сколько таких? Кладовщик замялся. Лада ответила — Я нашла три. За десять минут. Но я ещё не всё смотрела. Кайран перевёл взгляд на неё. — Ты проверила кладовую за десять минут? — Нет. Я поняла, что её нужно проверять. Он чуть наклонил голову. — Разница? — Огромная. Проверка — это когда всё вытаскиваем, считаем, перебираем, переставляем и записываем. Сейчас я просто посмотрела и расстроилась. — Ты расстроилась? — Милорд, если вы думаете, что я сейчас выгляжу расстроенной, вы просто не видели меня возле испорченного мяса. В его глазах мелькнула усмешка. — Не видел. — Надеюсь, не увидите. Это пугает слабых мужчин. — Я учту. Эйвора вмешалась мягко — Кайран, дорогой, не стоит превращать маленькое недоразумение в бурю. Зима всегда приносит потери. Ваш отец тоже говорил, что невозможно сохранить всё. Лада посмотрела на тётку. Вот оно. Не спор. Не защита Торвальда. Сдвиг смысла. Плесень на бочках превращается в «зима приносит потери». Халатность — в «невозможно сохранить всё». Проверка — в «бурю». Прекрасно. Сцена знакомая до боли. В прошлой жизни так одна заведующая объясняла исчезновение дорогого кофе: «Ну, Лада Сергеевна, вы же