Леди северного сияния - Людмила Вовченко

воды. На правой кисти — старый шрам. У виска — тонкая серебристая нитка в тёмных волосах. Не седина даже, а след прожитого. Лада поймала себя на том, что смотрит. Отвернулась к окну. Поздно. — Изучаешь? — спросил он. — Привычка. — И? — Пока выводы предварительные. — Поделишься? — Нет. — Почему? — Мужчин вредно хвалить раньше времени. Он хмыкнул. — А ты собиралась хвалить? — Я сказала "вредно", а не "собиралась". — Осторожно, Лада. Ты почти флиртуешь. Она остановилась. Повернула голову. Он смотрел с иронией. Спокойно. Без сладости. Без нажима. Но в этом взгляде было что-то такое, от чего молодое тело вспоминало прошедшую ночь быстрее, чем взрослая голова успевала навести порядок. Лада мысленно выругалась. Коротко. Сочно. Так, как позволила бы себе только в подсобке старого магазина, когда очередной поставщик привозил двадцать коробок не того товара и улыбался: «Ну вы как-нибудь примите». — Милорд, — сказала она вслух. — Если я начну флиртовать, вы заметите. — Уверена? — Я взрослая женщина. Он окинул взглядом её юное лицо. Медленно. Слишком медленно. — Это спорное заявление. Вот же северная зараза. Лада прищурилась. — Не возрастом единым, милорд. — Тогда чем? — Опытом. Усталостью. И способностью понять, что мужчина доволен собой ещё до того, как он открыл рот. Он рассмеялся. И смех этот ударил по ней неожиданно теплее любого камина. Лада почти разозлилась. На себя. На тело. На судьбу. На этого невозможного мужчину, который должен был быть просто частью проблемы, а не ходить рядом с такими плечами и таким голосом. Восточное крыло оказалось холодным. Сразу. Как только они вошли в первый зал, Лада почувствовала, как воздух меняется. Здесь пахло старым деревом, камнем, пылью и морозом. Окна были высокие, узкие, с мутноватым стеклом. Под рамами виднелись щели. На стенах висели гобелены, но часть была снята. Видимо, давно. По углам стояли закрытые мебельные чехлы. — Здесь почти не живут, — сказал Кайран. — Почему? — После смерти матери отец закрыл часть комнат. Потом началась война. Потом было не до этого. Лада провела рукой по резной панели у стены. Дерево холодное. Но крепкое. — Здесь можно сделать зимние комнаты. Кайран повернулся к ней. — Что? — Не сейчас. Позже. — Объясни. Лада прошла к окну. Потрогала раму. Сквозняк сразу лизнул пальцы. — Большой зал слишком огромный. Вы топите его, как пытаетесь согреть улицу. Люди сидят в мехах, дым висит сверху, внизу холодно. Если часть семьи и ближних служащих зимой перевести в меньшие помещения, утеплить стены, повесить плотные ткани, поставить вторые ставни, сделать там нормальный очаг и не пытаться каждый вечер обогреть собор, жить станет легче. Он молчал. — Я не предлагаю ломать замок, — добавила она. — Только перестать воевать с холодом лбом. — Ты говоришь так, будто делала это раньше. — Я много чего делала раньше. Слишком много. Он снова посмотрел внимательно. — Где? Лада задержала руку на раме. За окном ветер нёс снег вдоль стены. Где? В другой жизни. В магазине. В квартире. На даче у бабушки. В местах, которых нет здесь и для него не может быть. — В доме, где люди считали, что тепло появляется само, если достаточно громко жаловаться на холод, — сказала она. Кайран усмехнулся, но взгляд не смягчился. Он не поверил полностью. И правильно. Лада сама бы не поверила. Они прошли дальше. В следующей комнате у стены стояли старые сундуки. Один был открыт. Внутри лежали свёрнутые ткани, несколько потрескавшихся рамок, сломанная кукла, коробка с пуговицами и засохший букет. Лада замерла. — Чьё это? Кайран посмотрел. Лицо его изменилось. Едва заметно. Но изменилось. — Матери. — Простите. — Не за что. Он сказал это слишком ровно. Так говорят люди, которые давно закрыли дверь, но каждый раз слышат, как за ней кто-то дышит. Лада осторожно опустила крышку сундука. Без вопросов. Иногда уважение начинается с умения не лезть пальцами в чужую рану. Кайран это заметил. — Ты не спросишь, какой она была? — Если захотите — сами скажете. — Большинство спрашивают. — Большинство людей не понимают разницу между сочувствием и любопытством. Он долго смотрел на неё. Потом тихо сказал — Она любила это крыло. Здесь было тепло, когда она была жива. Лада не ответила. Только посмотрела на холодные стены, снятые гобелены, закрытые комнаты. Тепло ушло не потому, что умерла женщина. Тепло ушло потому, что живые перестали его поддерживать. Но это она говорить не стала. Пока. На обратном пути они услышали голоса. Женские. Тихие. Из-за приоткрытой двери малой гостиной. Лада не собиралась подслушивать. Честно. Она просто шла. Но голос Сольвей был слишком узнаваемым — мягкий, дрожащий, будто каждое слово боялось пораниться о воздух. — Я стараюсь, тётя. Правда стараюсь. Но она смотрит на меня так... будто я сделала что-то дурное. Лада остановилась. Кайран тоже. Лицо его стало каменным. Голос Эйворы ответил не сразу. — Дитя моё, не всякая женщина умеет быть благодарной за принятие в новый дом. Лада медленно подняла брови. Кайран смотрел на дверь. — Может быть, она просто боится, — прошептала Сольвей. — Но брат... брат смеётся с ней. Пауза. Очень маленькая. Очень точная. — Кайран много лет не смеялся, — сказала Эйвора. — Неудивительно, что тебя это тревожит. Лада почти физически почувствовала, как фраза легла. Не «не ревнуй». Не «это его жена». А: «тебя это тревожит». Разрешение. Подтверждение. Подкормка. Сольвей всхлипнула. — Я не хочу его потерять. — Ты не потеряешь брата, если будешь мудрой. — А если она заберёт его? — Никто не забирает того, кто помнит свой долг. Кайран резко толкнул дверь. Та распахнулась. Сольвей вскочила. Глаза мокрые. Руки у груди. Эйвора сидела у окна с вышивкой в руках. Спокойная, как зимний пейзаж. — Кайран, — сказала она. — Мы не слышали ваших шагов. Лада подумала: конечно не слышали. Они были слишком заняты тем, чтобы их услышали правильно. Сольвей побледнела. — Брат...Кайран вошёл. — О каком долге речь? Сольвей опустила глаза. — Ни о каком. Эйвора вздохнула. — Дорогой, Сольвей просто волнуется. Дом изменился. Для всех нас. — Дом должен был измениться, когда я женился. — Разумеется. — Тогда почему моя жена слышит разговоры о том, что может кого-то забрать? Сольвей вскинула голову. — Я не это имела в виду! Слёзы появились мгновенно. Великолепно. Лада даже мысленно поаплодировала бы, если бы не было так неприятно. Кайран сжал челюсть. Он явно не любил женские слёзы. Не потому что презирал. Потому что был к ним уязвим. А Сольвей это знала. Эйвора тоже. Лада сделала шаг вперёд. — Сольвей, — сказала она спокойно. — Если вас утешит, я никого не собираюсь забирать. Девушка посмотрела на неё с дрожащими губами. — Вы смеётесь надо мной. — Нет. Когда я смеюсь, это заметнее. — Тогда почему вы так