Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 - Алиса Лаврова

Я слышу, как он, почти беззвучно, раз за разом шепчет одно и то же слово, не слыша ни утешающих шепотов старика, ни окружающего его мира.

— Он спас тебя, — говорю я в тишину.

— Это он тебе сказал? — Сайрус вздрагивает, словно от удара.

— Это я увидела в его душе, — отвечаю я.

Он бросает на меня взгляд, полный недоверия и странной растерянности. Будто увидел во мне то, чего не должно было быть.

— Я не просил спасать меня, — наконец говорит он. — Ему стоило бросить меня там. Десять лет жизни, проведённые здесь, забрали почти всё. В том числе и это слово, которое когда-то что-то значило для меня. Теперь ничто не имеет смысла.

— Но ты спас меня, — тихо напоминаю я. — Значит, всё-таки в чём-то смысл есть?

— Я утратил веру и надежду, но не утратил желания выжить, — отмахивается он, словно желая оборвать разговор.

— И как моё спасение поможет тебе выжить? — спрашиваю я.

— Что ты хочешь услышать? — устало усмехается он. — Я могу сказать правду.

— Скажи, — прошу я.

— Я вовсе не ожидал встретить там, внизу, едва дышащую девчонку. Я хотел найти что-то ценное, увидев розовое свечение. То, что я нашёл тебя, было для меня скорее разочарованием.

— Но ты не бросил, — шепчу я.

— И ты хочешь, чтобы я пожалел об этом?

— А ты жалеешь?

— Нет. Я не жалею. И не жалею красных камней, которые потратил и ещё потрачу. Мне даже не жаль, что я не успел выбраться через клетку мрака, пока была возможность и портал был ещё горячим. Я просто сделал то, что считал нужным. Но это не значит ничего. Просто ещё одно глупое действие. Именно глупость привела меня сюда, в это проклятое место, и именно она удерживает меня здесь. Моя глупость — моё благословение.

В его голосе звучит саркастичная усмешка. Я бы обрадовалась тому, что он стал чуть веселее, но эта весёлость не имела ничего общего с радостью.

— А я чувствую другое, — шепчу я. — Я чувствую, что ты сделал это не из-за глупости.

— Это твоё дело, — коротко бросает он.

Я понимаю, что он больше ничего не скажет. И, прислушиваясь к тревожному стрекоту за пределами нашего укрытия, постепенно погружаюсь в беспокойный сон.

Так проходят дни. Сайрус почти не разговаривает со мной — только помогает, отмахиваясь от любых моих вопросов.

На третий или четвёртый день я осознаю: мне стало значительно лучше. Настолько, что я могу сидеть на кровати без особых усилий. Тусклый свет едва продирается сквозь пыльное окошко, и я даже рада, что не вижу Пустошь — её мёртвый облик вряд ли способствовал бы моему выздоровлению.

Сайрус сказал, что я переломала все кости и он был уверен: я умру в первую же ночь. Но что-то словно восстанавливало меня с невероятной скоростью. Точнее — кто-то. Тот самый змей. В этом не было ни малейших сомнений.

Кости так быстро не срастаются... однако я чувствую только лёгкую, ноющую боль и слабость.

Я провожу рукой по животу — и замираю, охваченная новым, ещё более глубоким удивлением. Рана, оставшаяся после того, как у меня варварски отняли ребёнка, затянулась. На её месте — только шрам.

Сайрус прав. Никто бы не выжил после такого. Никто, кроме сильного одарённого, напитанного энергией красных камней до отказа.

14

14

Я прикрываю веки и погружаюсь во внутреннее созерцание. Красный источник никуда не исчез: он питался камнями из фонаря, неугасимо горя внутри меня. За эти дни я уже успела привыкнуть к нему, хотя здесь, в Пустоши, это было настоящим чудом. Всем было известно: здесь любая магия гаснет. Но, похоже, не та, что дарована мне мерцающим змеем.

И, вместе с болью тела, уходила и другая боль — та, что пронизывала меня насквозь с того момента, когда я потеряла своего ребёнка.

Я ещё помню её — ту боль. Она была острой, рваной, нестерпимой. Будто меня вывернули наизнанку. И всё же сейчас она будто покрылась дымкой, стала тусклой, далёкой. Как будто кто-то осторожно стёр края раны, оставив только тихую, невыразимую тоску.

Я всё ещё скорблю. Всё ещё чувствую пустоту внутри. Но больше нет той безумной ярости, что разрывала меня на части. Вместо неё — только приглушённая печаль. Глухая, как эхо в глубокой пещере.

Я знаю, что это его работа, мерцающего змея. Его сила лечила не только мои кости — она подбирала осколки моей души, смывала грязь боли, чтобы я могла хоть немного дышать.

И всё же иногда, в долгих, медленных часах одиночества, я ощущаю, как в груди поднимается волна пустоты — и тогда я прижимаю руку к шраму на животе, будто пытаясь удержать в себе то, что уже никогда не вернуть.

Сайрус почти не бывает рядом. Он уходит куда-то — добывать камни, проверять ловушки или просто исчезает, оставляя меня одну, наедине с моими спутанными мыслями. Часами я пытаюсь понять в ворохе разрозненных образов, где моя память, а где память Дары и Спаркса, но чем больше я пытаюсь, тем сильнее меня всякий раз клонит в сон.

Так что, в отсутствие Сайруса я думаю о нём, пытаясь разгадать этого человека. Эти мысли, по крайней мере, не вызывают во мне такой тяжелой усталости, как перебирание моих собственных воспоминаний.

Думаю о его руках, грубых и усталых. О взгляде, в котором прячется столько боли, что мне страшно её касаться.

Думаю о том, как он отмахивается от слов, как будто каждое слово для него — лишняя тяжесть.

Иногда мне кажется, что он сам не верит, что заслуживает спасения. Что цепляется за свою боль, потому что она — единственное, что у него осталось.

И всё же он не бросил меня.

Не бросил тогда, внизу, среди камней и мрака. Не бросил сейчас, когда я почти беспомощна.

Я не знаю, почему он это сделал. И, возможно, он сам не знает.

Но я чувствую — в нём ещё осталось что-то живое. Что-то, что даже Пустошь не смогла забрать.

Я даже не осмеливаюсь использовать магию так, как прежде — сфокусировать сгусток силы и направить его на простейшее действие,