Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 - Алиса Лаврова

— В Зантии много владеющих, — повторяю я, цепляясь за это знание, как за спасительную нить. — Там, где великие башни Каменной Короны пронзают небеса, свет, говорят, пронизывает каждую душу, даже тех, кто не одарён магией. Но Пепельная Пустошь… она проклята, здесь нет силы, только прах…

В ответ раздаётся лишь его смех — усталый, сухой, словно шёпот песка, пересыпаемого ветрами вечности.

— Дитя, дитя… ты даже не знаешь смысла слов, которые произносишь с такой наивной уверенностью. Пепельная Пустошь? Что за нелепое, оскорбительное название для этого места?! Святилище не может быть проклято, даже если вы, люди — недолговечные мотыльки, и осквернили его своими грязными руками, и оскверняли веками, бездумно прорезая ходы в священном, дышащем монолите. Даже те твари, которых вы называете мракоплавами, не столь грубы и жадны, как вы в своём невежестве. Похоже, мне действительно придётся это исправить… пока не стало слишком поздно.

16

16

— Исправить? Что исправить? — мой голос дрожит от дурного предчувствия.

Долгое, тягучее молчание, в котором, кажется, можно услышать саму вечность.

Когда он снова заговаривает, каждое слово его падает тяжело, как капля расплавленного золота:

— Ты думаешь, что эти ваши жалкие фокусы, это ваше неуклюжее манипулирование крохами силы, это и есть владение эфиром? Люди стали ещё глупее, ещё слепее, чем были прежде… Вы не владеете — вы крушите и ломаете, вы ненасытно поглощаете, думая, что постигаете глубины знания, а на деле лишь скользите по поверхности, как слепые щенки. Теперь я понимаю, почему прочие моего рода всегда были о вас столь невысокого мнения. Они были правы…

Холод, кажется, не просто прокатывается по моему телу – он впивается в каждую клетку ледяными иглами, и всё внутри сжимается от этих слов до тошноты; будто вместе с голосом Змея, с его бесстрастной интонацией, я ощущаю на себе всю бездну его бесконечно холодных эмоций.

— Зачем же ты спас меня тогда? — робко, почти не дыша, спрашиваю я. — Раз люди так плохи? Раз мы так ничтожны?

В ответ — молчание, столь долгое, оглушающее, что мне уже начинает казаться, будто он не ответит вовсе, что его голос навсегда растворился в тенях древней кузницы, оставив меня наедине с моим трепетом.

Я прислушиваюсь к тишине так усердно, что начинаю слышать не только отчаянный стук собственного сердца, но и как где-то там, далеко за пределами хрупкого убежища, в непроглядной глубине подземелий, копошатся ненасытные мракоплавы, скрежеща зубами и когтями о каменную породу.

В какой-то момент я даже начинаю думать, что Змей решил покинуть меня окончательно. От этого леденящего душу предположения меня охватывает такая пронзительная, всепоглощающая тоска, будто у меня отняли не просто что-то невероятно ценное, а саму возможность дышать.

Но он, наконец, когда я уже почти теряю надежду, снова заговаривает со мной, и голос его звучит глухо, словно из бездонного колодца:

— В тебе есть нечто… искра, которую я почти перестал надеяться найти. Ты смогла отыскать моё вместилище и сберечь его, не дав ему рассыпаться в прах. И ты, пусть и не ведая того, скормила мне две превосходные, чистые души. Ты заслужила, чтобы я осенил тебя своим светом, дитя. Быть может, ты чуть лучше остальных мотыльков, летящих на губительный огонь. «Каменная Корона», говоришь… И там тысячи «владеющих». Это любопытно. Да, это весьма любопытно. Где, ты говоришь, она находится, эта твоя «Корона»?

— В Зантии… Тысячи и тысячи миль отсюда. Там, где Великое Восточное море встречается с землёй, на самом побережье.

— Великое Восточное море… — повторяет он задумчиво. — Это весьма, весьма любопытно…

Он начинает бормотать ещё что-то, неразборчивое, странное, будто говоря с самим собой на языке, которого я не знаю, пока я не решаюсь перебить его невнятную речь, явно обращённую не ко мне:

— Почему ты говоришь, что я отдала тебе какие-то души?.. Я не понимаю…

— Ты утомляешь меня, дитя, своей наивностью, — в его голосе проскальзывает нотка нетерпения. — Если не ты, то кто же отдал мне душу того старика, которому ты передала мое вместилище? Кто пожертвовал мне трепещущую душу той девушки, что пыталась спасти тебя в последнюю минуту своей жизни? Это всё ты, и дитя, которое было в тебе. Но теперь его здесь нет.

— Я… я не понимаю… — лепечу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Могу поклясться, я слышу тяжёлый вздох, будто уставший донельзя учитель пытается втолковать очевидные истины нерадивому ученику.

— Тебе и не нужно понимать всего. Пока не нужно. Ты слишком слабое, слишком юное существо, чтобы постичь промысел истинного света и великого плетения судьбы. Ты сделала то, что было предписано тебе, и за это вознаграждена исцелением…

Я чувствую по его голосу, по этой едва уловимой вибрации в воздухе: он словно бы чего-то недоговаривает.

— Хотя сейчас, глядя на тебя, я думаю, что, возможно, это была ошибка, — его слова падают, как ледяные осколки. — Ты, похоже, слишком слаба и пуглива, слишком… человечна, точно испуганное животное перед бурей. Возможно, мне придётся оставить тебя здесь, на съедение теням.

От этих слов меня почему-то охватывает не столько страх, сколько жгучее, яростное возмущение и досада, которые я едва могу сдержать. Горячая волна поднимается изнутри, смывая оцепенение.

— Ты ошибаешься, Змей! — мой голос неожиданно для меня самой звучит твёрдо. — Объясни мне. Я пойму. Я докажу, что умею учиться. Я сделаю всё, что потребуется, если ты только поможешь мне понять!

— Что ж… — в его голосе слышится скепсис, густой, как смола, но где-то в глубине – и тень заинтересованности. — У тебя будет один шанс. Один-единственный.

17

17

— Что я должна сделать? — спрашиваю я, всем телом подавшись вперёд.

— Возьми красный камень! — звучит его жёсткий, не терпящий возражений приказ, от которого кровь стынет в жилах.

Ослушаться этого приказа невозможно; он проникает под кожу, в самые кости, парализуя волю.

Линии на моём теле вспыхивают холодным огнём. Я резко встаю, ноги подкашиваются и я едва не падаю. Беру камень из фонаря, изо всех сил стараясь не впитать его багровый, хищный свет. Сохранить мерцающий огонёк внутри камня, не дать ему жадно кануть в мой собственный источник, не поглотив его