Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 - Алиса Лаврова

Её чувства – жгучий стыд, отчаянная, слепая решимость, затаённый страх смерти – захлёстывают меня, топят, и вот уже почти нет «меня», есть только она, Дара, а я – лишь бесплотный, дрожащий наблюдатель, тень в чужом, украденном теле, в чужой, сломанной жизни.

Сознание Дары, яростное и цепкое, как голодный хищник, впивается в моё, вытесняет его, заставляет отшатнуться, отпрянуть на шаг назад, едва не сшибая хлипкий стол в этой тесной комнате.

— Что такое? — с тревогой спрашивает Сайрус.

19

19

Прикосновение к жетону Дары будто резче, почти болезненно, вскрыло во мне её память – и не просто память, а точный, живой слепок её сознания. Потребовались все мои внутренние силы, чтобы стряхнуть это наваждение, это чужое «я», пытавшееся поглотить моё собственное.

— Ничего, просто… странное предчувствие, — рассеянно отвечаю я, и пальцы сами собой разжимаются, выпуская холодный металл жетона. Это помогает немного прийти в себя.

И тут же я замечаю – за эти короткие мгновения борьбы часть силы из моего источника утекла, словно вода сквозь песок. Это заставляет меня взглянуть на него с новым, пристальным вниманием, особенно потому, что сам источник, по моим внутренним ощущениям, неуловимо изменился, стал совсем не таким, каким был ещё в Зантии. Будто его наполнила иная, более чистая и звонкая сила. Это слабое, почти подсознательное ощущение не покидало меня с того самого момента, как вернулся Сайрус, прервав мои первые, неуверенные опыты с красным камнем. Если раньше мой источник был лишь тусклой, тлеющей каплей багрового света, то теперь он вибрировал иначе, словно обрёл новое, неведомое качество.

Что, если это и есть истинный свет? Змей ведь говорил, что я прошла первый урок… Кажется, говорил? А что, если второй урок – это собрать как можно больше этого нового света и отдать ему, Змею, чтобы он быстрее обрёл былую мощь?

Попытка не пытка. Даже если догадка кажется безумной, она зажигает во мне нетерпеливое пламя.

— Сколько всего у нас камней? — торопливо спрашиваю я, уже предвкушая работу.

Сайрус сперва отнёсся к моей внезапной одержимости с явным, почти насмешливым недоверием, но моя внутренняя решимость и, должно быть, лихорадочный огонь в глазах убедили его лучше всяких уговоров.

В тайнике мы насчитали двести тридцать камней. Большинство из них были тусклыми, безжизненными, очевидно, давно извлечённые из питавшей их породы. Среди них встречались и чуть более яркие, но ни один даже отдалённо не походил по своему внутреннему свечению на тот, самый первый, оживший в моих руках.

Весь оставшийся день я, забыв обо всём, погружаюсь в эту кропотливую работу: проникаю сознанием вглубь каждого камня, слой за слоем, и осторожно, терпеливо проделываю с ним то же самое, что и с первым. И постепенно, с каждым новым камнем, это даётся мне всё легче, движения мысли становятся точнее, увереннее.

Однако мне всё ещё необходимо держать камень совсем близко, лучше всего – прямо на раскрытой ладони, чтобы всем существом ощущать его, точнее считывать слои его энергии, бережно распутывая их, словно тончайшие, перепутанные нити драгоценной паутины.

Сайрус молчит, наблюдая за мной со стороны, лишь время от времени бесшумно приносит мне воду и скудную еду, к которой я почти не притрагиваюсь. Мне кажется, стоит отвлечься хоть на мгновение – и я тут же утрачу этот хрупкий, едва нащупанный навык, всё ещё такой зыбкий, требующий всего моего внимания, всех душевных сил.

Так проходит тягучий, как смола, день и медленно наступает короткая, наполненная тревожными шорохами ночь.

Этой ночью ничто не может меня отвлечь от моего занятия: ни яростная пепельная буря, поднявшаяся к полуночи и завывающая за тонкими стенами, ни жуткие, скребущие звуки мракоплавов пытающихся проникнуть в наше хрупкое убежище.

Я слышу, как они тяжело царапают двери, как их когти скребут по крыше и стенам, но всё это доносится будто из другой реальности, словно происходит где-то невообразимо далеко, за гранью моего восприятия. Всё моё сознание сейчас – в камнях, в их потаённой глубине, в тончайших хитросплетениях слоёв их дремлющей силы.

Истинный свет… Постепенно, камень за камнем, я начинаю по-настоящему, нутром понимать, о чём говорил Змей. Стоило мне выстроить все слои в единственно верном, гармоничном порядке, как скрытое внутри камня зерно силы словно пробуждалось ото сна, расслаблялось и начинало сиять в десятки, сотни раз ярче, высвобождая при этом чистую, первозданную энергию. Мне даже не приходилось её отбирать или тянуть: она сама, мягким, тёплым потоком перетекала в мой источник, наполняя его до краёв, капля за сияющей каплей.

Когда забрезжил мутный, серый рассвет, я с удивлением поняла, что не осталось ни одного камня, которого бы я не «исправила», не пробудила к жизни. Теперь каждый из них сиял ровным, глубоким светом, а все вместе они заливали нашу тесную комнату почти нестерпимым, пульсирующим сиянием. От этой яркости и многочасового напряжения нещадно слезились глаза, голова раскалывалась от тупой, ноющей боли, но это была странная, почти приятная боль – боль свершения, правильная боль.

Источник внутри меня, впитавший и преобразивший силу сотен камней, стал неизмеримо глубже, мощнее. Я это отчётливо чувстсую: хотя его физические размеры словно бы и не изменились, плотность силы внутри, её качество, возросли многократно.

От этого тихого осознания на душе становится ещё теплее; Змей по-прежнему безмолвствует, но я почти физически ощущаю – он был бы мной доволен.

И хотя до последнего я с замиранием сердца надеялась, что он как-то проявит себя, когда я закончу эту титаническую работу, он не откликался, словно погрузился в глубокий сон или вовсе покинул меня.

Я провожу по линиям кончиками пальцев и ощущаю лишь слабый, едва заметный отголосок его былого присутствия, но даже этого хватает, чтобы немного успокоиться.

Полностью обессиленная, я опускаюсь на жёсткую кровать и тут же проваливаюсь в глубокий, тяжёлый сон без сновидений.

20

20

— Нам нужно выбираться отсюда, — говорю я Сайрусу следующим утром, когда мы делим скудный завтрак – остатки вчерашней каши.

— Эта мысль не покидает меня ни на мгновение, Лейла. Но мы оба знаем – отсюда не выбраться, — устало, почти обречённо вздыхает он, не поднимая глаз. — Я не знаю, что за фокусы ты там творишь с этими камнями, но это едва ли нам хоть чем-то поможет.

— Это не фокусы. Теперь я чувствую – благодаря этому мы точно найдём выход, — улыбаюсь я, и эта улыбка,