Эларис: День, когда всё изменилось - Алёна Орион

— Вы на него так смотрите, будто ждете от него верительных грамот и официального представления, — Флейм уже решительно расправлялась со своей порцией, не заботясь о крошках сахара на губах. — Просто ешьте. Вишня не признает дипломатического протокола.

Эларион откусил кусочек. Его брови на мгновение взлетели вверх, а взгляд наполнился тем самым «земным» удивлением, которое Флейм так жаждала увидеть.

Эларион откусил кусочек. Его брови на мгновение взлетели вверх, а взгляд наполнился тем самым «земным» удивлением, которое Флейм так жаждала увидеть.

— Это... — он замолчал, подбирая слово. — Это обезоруживающе.

Он снова взглянул на пирожок, на этот раз с исследовательским интересом, словно пытался разложить его на магические составляющие.

— Я чувствую здесь нотку эл'исси — мы называем так корень горного подснежника, который растет на самых кручах Элварии, — он чуть прищурился, вдыхая пар. — Удивительно встретить его здесь, в простом тесте. Он придает вишне ту самую глубину, которая заставляет время замереть.

— Марта называет это «секретной щепоткой бадьяна», — Флейм хмыкнула, слизывая каплю сока с уголка губ. — Но ваше название звучит куда более... поэтично. Хотя суть та же: это просто вкусно.

Они сидели в тишине, нарушаемой лишь суетой рынка за окном и редким звяканьем посуды на кухне. Флейм видела, как Эларион постепенно расслабляется. Его движения теряли ту натянутую струну, которая была так заметна на балу. Он просто сидел напротив и ел вишневый конвертик, как самый обычный житель Элариса. И в этом было куда больше правды, чем во всех его официальных титулах.

— Мне нужно вернуться в посольство к третьему часу, — произнес он наконец, аккуратно сворачивая пустой бумажный сверток. — Бумаги не умеют ждать так же терпеливо, как эльфы.

— А мне пора в лаборатории, — Флейм нехотя поднялась, закидывая сумку на плечо. — Завтрашний эксперимент сам себя не подготовит. А если я оставлю это на утро, Джейнс точно подожжет что-нибудь важное. Например, мою репутацию.

— Тогда нам по пути, — Эларион поднялся следом, галантно пропуская её к выходу.

Они вышли из пекарни, и шум Центрального квартала снова обрушился на них, но теперь он не казался Флейм таким оглушительным. У фонтана, изображающего морского змея, собралась толпа. В центре, стоя на перевернутом ящике, халфлинг в невероятно пестром жилете самозабвенно терзал маленькую скрипку. Музыка была быстрой, дерзкой, с теми самыми рваными синкопами, которые Флейм так любила. Это не было похоже на дворцовый оркестр; в этих звуках слышался бег лесного ручья по камням и звон медяков в кружке.

Флейм замерла. Она слушала, чуть покачивая головой в такт, и на её лице расцвела та самая безотчетная, яркая радость, которую невозможно отрепетировать перед зеркалом.

— Это «Танец поджаристых корок»! — крикнула она Элариону через плечо, пытаясь перекрыть музыку. — Старая песня пекарей! Под неё невозможно просто стоять!

Она не заметила, как Эларион перестал смотреть на музыканта. Он смотрел на неё. Видел, как ветерок забавляется с её каштановыми волосами, как вспыхивают золотые искры в её глазах. Она была в этот момент абсолютно синхронна с городом и самим ощущением жизни.

Для Элариона, привыкшего к выверенным, ритуальным движениям эльфийских танцовщиц, эта спонтанность была сродни удару молнии. Пугающая, яркая и... бесконечно притягательная.

Музыка оборвалась на высокой, звонкой ноте. Халфлинг отвесил шутовской поклон, и толпа взорвалась аплодисментами. Флейм, смеясь, бросила в его шляпу серебряную монету — слишком щедрую для обычного уличного слушателя.

— Это было потрясающе! — воскликнула она, оборачиваясь к Элариону. — Правда?

— Это было... — Эларион на мгновение замялся. — Жизненно. Я никогда не видел, чтобы кто-то умел так... присутствовать в моменте.

Флейм внезапно почувствовала себя неловко под этим прямым взглядом. Она поправила сумку и ускорила шаг.

Они дошли до Большого Кольца — места, где Эларис разделялся на кварталы. Прямо перед ними уходила вверх широкая, мощенная белым камнем дорога в Верхний город, к посольствам и дворцам. Влево вели узкие, запутанные улочки Ремесленного района.

Это был естественный финал их прогулки. Магия «пирожков и музыки» начала рассеиваться, уступая место реальности, где один был послом великого эльфийского народа, а другая — дочерью обедневшего дворянского рода с крайне сомнительным будущим.

Флейм остановилась у указательного столба, обитого медью.

— Ну вот и всё, — она постаралась придать голосу будничность. — Ваша дорога — наверх, к вашим отчетам и вежливому чаю. Моя — вниз, в лабораторию, где меня ждет пара ведер несгоревшей магнезии.

Эларион не спешил уходить. Он стоял, засунув руки в карманы дорожного плаща, и смотрел на шпили Академии, видневшиеся вдалеке.

— Вы завтра тоже будете там? В Академии?

— Естественно — Флейм фыркнула, — Магия сама себя не преподаст. К сожалению, я единственный человек в этом заведении, кто не боится подпалить себе брови ради науки.

Эльф кивнул, словно подтверждая какую-то свою мысль.

— В библиотеке северного квартала после третьего часа обычно очень тихо. Там есть архив Согласия, где хранятся манускрипты о первой магии стихий. Говорят, библиотекарю Моссу скучно в одиночестве. Это просто информация, к слову.

Он посмотрел на неё — и в глубине его зрачков Флейм увидела тот самый азарт, который вчера вспыхнул во время их танца. Это был вызов. Предложение еще одного побега, замаскированного под научный интерес.

— До свидания, Флейм.

Эларион коротко склонил голову, и, недожидаясь ответа пошел вверх по склону. Его серый плащ быстро затерялся среди ярких одежд богатых горожан.

Флейм смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри неё зарождается предвкушение. «Информация к слову», значит?

— Информация принята, дипломат, — шепнула она себе под нос и решительно зашагала к лабораториям.

Глава 12: Зеркало и время

Вечер в доме Кейрнов всегда наступал раньше, чем в остальном городе. Тени здесь были длиннее, а тишина — тяжелее, словно старые стены впитывали звуки дневной суеты и превращали их в гулкое эхо.

Флейм надеялась проскользнуть к себе незамеченной. Она всё еще чувствовала на губах вкус вишни, а в ушах — ритм скрипки того халфлинга. Но когда она проходила мимо малой гостиной, дверь приоткрылась.

— Зайди, Искорка.

Это старое детское прозвище, которое мать использовала крайне редко, заставило Флейм остановиться. Она вошла. Леди Кейрн сидела у камина. Огонь в нем почти прогорел, оставив лишь малиновое свечение углей. Мать не читала и не вышивала — она просто смотрела на пламя, и в этом полумраке её лицо казалось вырезанным из слоновой кости. Перед ней на низком столике стоял серебряный поднос с чашкой