Новая жизнь Аделин - Елена Княжинская

Наконец, крестьяне собрались: женщины в шерстяных платьях приглушенных тонов, суровые преимущественно среднего возраста мужчины, дети, что жались к родителям, но все равно выглядывали из-за материнских юбок. Все они смотрели на меня с надеждой и опаской. Их можно было понять: мало ли что взбрело в голову хозяйке? И все же они не выглядели напуганными. Держались с достоинством.

– Добра и света, – приветствовал меня один из мужчин, поклонился. – Что мы можем сделать для вас, фрайя Аделин?

– Добра и света, – вернула ему его слова, старые, как мир, а потому особенно почитаемые здесь. – Об этом я хотела спросить вас. Всего ли в достатке? Здоровы ли вы и ваши близкие? Нет ли каких-то жалоб?

Я нарочно зашла издалека. Не спрашивать же прямо, почему никто из них не работал. Они либо замкнутся в себе и промолчат, либо разозлятся. Я не прислушалась к совету Вилды и не взяла с собой охрану. Может быть, зря, но надеялась, что обойдется.

– Еда пока есть. Вода тоже в достатке. В остальном на все воля богов.

Мужчина, которого я мысленно окрестила старостой, снова поклонился. Люди шептались негромко. Я слышала шум-шорох, но не могла разобрать ни слова, пока одна женщина не повысила голос, упомянув дерево чар. В это мгновение будто плотину прорвало. Отовсюду только слышалось “дерево”, “дерево”, “благословение” и, наконец, страшное “голод”.

Я подняла руку, призывая их к тишине. Понятнее не стало, а спросить было не у кого. В памяти Аделин тоже не нашлось зацепок, которые объясняли бы происходящее. Видимо, такие тонкости ее не интересовали, или же она не придала им значения. Придется до всего доходить своим умом.

– Я понимаю ваши опасения, – начала осторожно. Вглядывалась в лица людей, считывала реакции, искала подсказки. – Горе, постигшее нас, безмерно. Наша… моя жизнь без Берхарда уже не будет прежней. Но я здесь, стою перед вами, потому что не имею права сдаться. Я потеряла больше, чем вы, но не опустила руки. Я говорила об этом прежде и повторю вновь: мы должны объединиться, чтобы вместе преодолеть трудности. После самой темной ночи обязательно наступит рассвет.

Последняя фраза давно стала штампом в моем мире, но здесь ее никто не слышал, а смысл мне нравился.

Думала, что люди вновь промолчат, но они заговорили разом.

– Что мы можем, если дерево чар не цветет?

– Боги не благословили нас.

– Растения погибнут на корню.

– Хуже, зерно сгниет в земле от холода.

– И семена потеряем, и урожай не вырастем.

Дальше только хуже. Крестьяне уже предрекали голод, крепче прижимали к себе детей. Одна женщина даже заплакала.

Ситуация оказалась намного хуже, чем я думала. Суеверия были настолько сильны, что жители деревни скорее умрут, чем попытаются что-то исправить. Мои слова ничего не изменят. Людям нужно было чудо, а его я не могла сотворить.

Глава 11

В двух других деревнях ситуация оказалась похожей. Люди не желали засевать поля, поскольку не верили в успешный исход дела. Ежегодное цветение дерева чар было для них сродни благословению, божественным знаком. Без него ничего не делалось. Собственных огородов здесь не держали: гористая местность не позволяла развернуться. В близко расположенных домах жили только люди. Они разводили только пастушьих собак и коз. Животных держали на окраине селения в общем сарае. Суровые условия вынуждали жить общиной, держаться друг друга. Видимо, поэтому суеверия были так сильны здесь.

Впрочем, местных богов тоже не стоило сбрасывать со счетов. В их силе я успела убедиться. Мое появление здесь было тому подтверждением. Но нельзя же уповать только на них. Не боги горшки обжигают. Только переубедить местных жителей мне пока не удалось, и все же я не считала время потраченным впустую. Хотя бы познакомилась с подданными.

Всю следующую неделю посвятила решению других проблем. Переговорила с Готфридом. Последний спросил лишь, подозреваю ли я кого-то конкретно или просто опасаюсь за свою жизнь. Я не стала называть имя управляющего. Посетовала на неспокойные времена, на страх перед разбойниками, в сражении с которыми погиб Берхард, и попросила помощи. Командир охраны, человек военный, а потому строгий и немногословный, лишь кивнул и пообещал сделать все возможное.

С Агнес я виделась только во время приема пищи. Сестра здоровалась сквозь зубы, но, главное, взялась за ум. Проводила больше времени с сыном и не портила мне жизнь. Своей болью она делилась теперь с двумя тетками Готфрида. Ими оказались те самые женщины, которых я видела за обедом в первый день. Они приехали поддержать нас да так и остались. Устраивали совместные чаепития, на которых делились воспоминаниями о Берхарде и оплакивали его. Меня не приглашали в свой кружок по интересам. Пока вели себя тихо и не досаждали советами, я ничего не имела против них. Когда одна из них прилюдно за ужином напомнила мне о моих обязанностях, я не сдержалась.

– Фрайя Ирма, думаю, я в состоянии решить насущные вопросы самостоятельно.

– Милочка, – она похлопала меня по руке, – я же от всего сердца. Туманный утес потерял правителя, а вы супруга, но нельзя забывать и о долге. Фрайя Агнес исполнила свой, а вам надлежит вспомнить о том, зачем вы здесь.

Ничто не предвещало беды, пока они не затянули старую песню. Я отложила в сторону нож от греха подальше, наклонилась вперед и ответила:

– И зачем же, по-вашему?

– Пробудить дерево чар, конечно, – поддакнула ее сестра.

– Тогда у меня к вам встречный вопрос: как здесь жили люди до моего приезда? Кто пробуждал дерево, а вместе с ним и природу? Может быть, поясните?

Женщины переглянулись. Обе невысокие, круглолицые, склонные к полноте, они были не только внешне похожи, но и придерживались одной точки зрения. Если одна что-то начинала говорить, другая подхватывала и продолжала ее мысль. Идиллия, крепкий союз, жаль, что заключенный против меня.

Кажется, я поставила